Он им подал теплые булочки с корицей только что из печи, глазурь на них еще не застыла. На столик выставил масло и положил ножи его намазывать. Затем сел за столик с ними. Он ждал. Подождал, когда они возьмут с блюда по булочке и начнут есть.

– Хорошо что-то поесть, – сказал он, наблюдая за ними. – Есть еще. Доедайте все. Ешьте сколько хотите. Тут все булочки на свете.

Они ели булочки и пили кофе. Энн вдруг проголодалась, а булочки были теплыми и сладкими. Их она съела три, что очень понравилось пекарю. Затем они стали разговаривать. Слушали внимательно. Пусть даже устали и страдали, они слушали то, что пекарю было сказать. Кивали, когда пекарь заговорил об одиночестве и о сомнении и ограниченности, которые он начал ощущать в свои зрелые годы. Он им рассказал, каково быть все эти годы бездетным. Повторять дни, когда печи нескончаемо полны и нескончаемо пусты. Еда для вечеринок, праздники, над которыми он трудился. Глазурь по самые костяшки пальцев. Крохотные пары новобрачных, воткнутые в торты. Их сотни, нет, сейчас уже тысячи. Дни рождения. Вообразите только, как горят все эти свечи. Ремесло у него необходимое. Он пекарь. Он рад, что не цветочник. Лучше уж кормить людей. Это когда угодно пахнет лучше цветов.

– Понюхайте-ка, – сказал пекарь, разламывая темную буханку. – Это тяжелый хлеб, но богатый.

Они понюхали, а потом он заставил их попробовать. У хлеба вкус был патоки и грубого зерна. Они слушали пекаря. Ели, что могли. Глотали темный хлеб. Было как днем под флуоресцентными лотками света. Говорили до раннего утра, до высокого, бледного очерка света в окнах и даже не думали уходить.

Перевод М. Немцова

Витамины[20]

У меня работа была, а у Пэтти нет. По нескольку часов в ночь я работал в больнице. Не работа, а пшик. Я что-то поделывал, подписывал карточку за восемь часов, шел пить с медсестрами. Через некоторое время и Пэтти захотела себе работу. Сказала, что ей она нужна для самоуважения. И начала продавать поливитамины от двери до двери.

Некоторое время она была просто очередной девушкой, которая бродила взад-вперед по кварталам в чужих жилых районах, стуча в двери. Но освоилась. Она была сообразительна, и в школе ей разное удавалось хорошо. В ней чувствовалась личность. Уже вскорости компания ее повысила. Некоторых девушек, у кого получалось не так зажигательно, ставили на работу ей под начало. Вскоре у нее уже собралась своя бригада, и она обзавелась собственным кабинетом в торговом центре. Но девушки, работавшие под ее началом, все время менялись. Некоторые бросали через пару дней – даже порой через пару часов. Но иногда попадались такие, у кого получалось хорошо. Витамины продавать они умели. Такие девушки и оставались с Пэтти. Из них состояло ядро бригады. Но бывали и такие, кому не удавалось витамины и бесплатно раздавать.

Девушки, у которых не получалось, просто бросали. Просто не выходили на работу. Если у них имелся телефон, они не клали трубку на рычаг. Не открывали дверь. Такие потери Пэтти принимала близко к сердцу, как будто девушки были новообращенными, сбившимися с пути. Винила она себя. Но преодолела это. Их было слишком уж много, чтоб не преодолеть.

Случалось такое, что девушка застывала и не могла нажать кнопку звонка. Или, может, доходила до двери, и что-то случалось у нее с голосом. Или она путала приветствие с чем-то таким, чего не следовало говорить, пока не окажешься внутри. Такая вот девушка брала и решала свернуться, хватала ящик образцов, направлялась к машине, болталась рядом, пока Пэтти и остальные за нее заканчивали. Проводилось совещание. Затем все они ехали обратно в контору. Говорили такое, что могло их подхлестнуть. «Когда дело круто, за дело берутся крутые». И «Поступай правильно, и правильное произойдет». Такое вот.

Иногда девушка просто исчезала на выезде вместе с ящиком образцов и прочим. Ее подвозили в город, а потом она смывалась. Но всегда находились девушки, готовые занять ее место. В те дни девушки приходили и уходили. У Пэтти был список. Каждые несколько недель она давала в «Рачительный хозяин» маленькое объявление. Возникало больше девушек и больше их подготовки. Девушки не заканчивались.

Ядро группы состояло из Пэтти, Донны и Шилы. Пэтти была красотка. Донна и Шила – лишь средне хорошенькие. Однажды вечером эта Шила сказала Пэтти, что любит ее больше всего на свете. Пэтти мне передала ее собственные слова. Пэтти отвозила Шилу домой, и они посидели перед тем местом, где жила Шила. Пэтти сказала Шиле, что и она ее любит. Пэтти сказала Шиле, что любит всех своих девушек. Но не так, как имела в виду Шила. Тогда Шила коснулась груди Пэтти. Пэтти сказала мне, что взяла Шилу за руку и придержала ее. Сказала, что сообщила ей: ее в ту сторону не качает. Она сказала, что Шила и глазом не моргнула, что просто кивнула, подержалась за руку Пэтти, поцеловала эту руку и вышла из машины.

Дело было под Рождество. Тогда еще торговля витаминами шла скверно, поэтому мы подумали, не устроить ли вечеринку, чтобы всех подбодрить. В то время это показалось хорошей мыслью. Шила первой напилась и отключилась. Отключилась она стоя, упала и не просыпалась потом много часов. Вот она стояла посреди гостиной, а в следующий миг глаза у нее закрылись, ноги подкосились, и она рухнула со стаканом в руке. Рука, державшая выпивку, шлепнула по кофейному столику, когда Шила упала. Никакого другого шума она не произвела. Выпивка вылилась на ковер. Мы с Пэтти и еще кто-то выволокли ее на заднее крыльцо, уложили на тахту и изо всех сил постарались о ней забыть.

Все напились и разошлись по домам. Пэтти ушла спать. Мне хотелось продолжать, поэтому я сидел за столом с выпивкой, пока снаружи не стало светать. Затем с крыльца вошла Шила и вздрогнула. Сказала, что у нее так болит голова, как будто кто-то втыкает провода ей в мозг. Сказала, что головная боль такая мерзкая, что ей страшно, вдруг от нее она никогда не прекратит щуриться. И она уверена, что у нее сломан мизинец. Она его мне показала. С виду лиловый. Она поныла от того, что мы дали ей спать всю ночь, а она даже контактных линз не сняла. Ей хотелось знать, неужели всем на это насрать. Она поднесла мизинец поближе и посмотрела