этого раздражаюсь еще больше. Становлюсь злее. Какой-то замкнутый круг.

— Не ври мне! — выкрикивает она, отчаянно закидывая на плечи спавшие бретельки ночнушки. — Что не так, Руслан? Что, блядь, случилось?!

— Не ори, — предупреждаю на последнем полудохлом нерве. — Тебе же вроде нервничать нельзя.

— Я нервничаю, потому что я для тебя из трусов выпрыгиваю, изображаю последнюю шлюху, а ты даже…! — Ее прорывает чем-то громким и истеричным, что явно копилось весь день и, может, не только сегодняшний. — Ты даже не понимаешь, да? Что смотришь сквозь меня! Я из кожи вон лезу, чтобы сохранить нашу семью, а ты просто великодушно присутствуешь!

— Я предлагал развестись еще год назад! — Блядь, вот нахуя я говорю это беременной истерящей бабе? — Надь, ложись спать. Я реально тупо устал, всю неделю на ногах. Дай посевную закончить.

— У тебя кто-то есть? — Она прищуривается, подбегает, бьет меня в плечо. — Скажи мне! Ну давай, Манасыпов, скажи! Ей лет двадцать? Это та малолетка с выставки?! Седина в бороду — бес в ребро?!

О какой она выставке и о какой малолетке — я в душе не ебу.

И какая, нахуй, седина?! Мне тридцать шесть, я ебаться хочу сутками напролет — просто, сука, не с ней! Не. С. Ней!

Но прямота вопроса ощутимо лупит в челюсть, а вдогонку прилетают еще и полные слез и в потоках туши глаза жены.

— Ты сейчас хуйню несешь, Надь. Я работаю как проклятый, чтобы у тебя все было, а ты мне мозг выносишь своими фантазиями.

Встаю.

Мне нужно уйти, срочно, прямо сейчас.

Иначе я пошлю ее на хер. Или скажу правду. И то, и другое — конец.

— Куда ты? — Жена хватает меня за руку.

— Курить.

— Не уходи! Руслан, пожалуйста! Давай… поговорим!

— Отстань, Надь. — Вырываю руку. Намерено грубо. Я — мудак, это аксиома. — Просто дай мне, блядь, пять минут покоя.

Я выхожу на крыльцо, хлопая дверью так, что, кажется, дрожат стены.

Сбегаю по ступенькам, иду к машине. Опираюсь на капот.

Руки трясутся так, что я даже сигарету достаю только с третьей попытки.

Сука. Сука. Сука.

Как черт злюсь на жену за истерику.

Злюсь на Солу — за то, что я теперь даже потрахаться нормально не могу.

Но больше всего злюсь на себя — сразу вообще за все. За каждый проёб, который привел меня в эту точку.

Достаю телефон. Экран светится в темноте. как маяк.

Открываю сообщения, вбиваю ее номер — на память, блядь, вызубрил, как отличник! Пальцы летают по клавиатуре, пока набираю ей злое, пьяное сообщение: «Я сегодня не трахнул жену, потому что хотел трахнуть тебя. Хочу тебя, сука. Каждое утро в душе удрачиваюсь, вспоминая, как ты на мне скулила. Надеюсь, ты от этого счастлива!»

Смотрю на этот поток сознания, вдруг остро понимая, что написал чистую правду и признание в поражении.

Палец зависает над кнопкой отправки.

Секунда. Две. Боковым зрением замечаю, что в доме гаснет свет — Надя легла спать. Или плакать в подушку.

Стираю сообщение — методично, букву за буквой, уничтожаю улики собственной слабости. Вместо этого открываю галерею. Да, я идиот, но я нашел ее фото трехлетней давности на каком-то сайте дизайнеров — на нем у Солы другая стрижка и цвет волос, но мне плевать. Пообещал себе, что посмотрю — и удалю, потому что это бомба замедленного действия. Но не смог удалить тогда, и не могу сейчас. Пялюсь на ее тонкий профиль, шею, вспоминаю, как вгрызался в эту кожу зубами. Пытаюсь вызвать в себе злость, презрение, что блядь, угодно, кроме этой щенячьей тоски.

Наверное, во мне говорит алкоголь — много алкоголя — потому что в голове появляется дурная мысль позвонить Серёге и все ему рассказать. Вот так с ноги ввалиться в его счастливую жизнь: «Привет, Серега, как дела? Кстати, а я твою жену дважды выебал!»

Совсем сдурел, блядь.

Я стою в темноте, под соснами, бухой, злой и несчастный. Смотрю на открытый журнал звонков — по иронии судьбы, телефон Морозова в первой пятерке. Мы о чем-то трындели сегодня утром.

Вспоминаю, как она покраснела, когда требовала все забыть. Когда признавалась в любви мужу и как хочет сохранить семью.

Ты же плакать будешь, да, мстительница?

Блокирую телефон и с силой швыряю его на пассажирское сиденье через открытое окно.

Даже в своем желании все разрушить, я, сука, ее берегу. Больше, чем свою жену. Больше, чем самого себя.

Я сползаю по колесу вниз, сажусь на холодную землю, прислонившись спиной к металлу.

Закрываю глаза, пытаясь кое-как утихомирить хаос пьяных мыслей.

Побег не удался. Тюрьма переехала вместе со мной.

С Надей мы «миримся» на следующий день, хотя я почти всю ночь слоняюсь по лесу и пытаюсь найти какой-то выход из всего этого дерьма. Перед глазами красным пульсировала табличка на выход с огромными красными буквами «РАЗВОД». Ей-богу, когда замаячил рассвет, я был морально готов зайти в домик, разбудить жену и сказать ей, что так больше не может продолжаться, что мы в итоге превратимся в ту пару, которая так бурно разводится, что об этом расскажут с главных экранов страны. Но потом вспомнил о ребенке. О том, что ей же нельзя нервничать, да? Что я вообще ни хрена не понимаю о том, в каком она теперь состоянии, и мне нужен адекватный врач, который посмотрит мою жену, объяснит мне на пальцах все о ее положении и какие шаги я могу сделать. Возможно, свалить в недостроенный дом — не такая уж плохая мысль? Надежда туда точно не переедет, а несколько месяцев, пока мы будем жить раздельно, она привыкнет, что меня нет рядом, и мое предложение о разводе прозвучит… логично и правильно?

Но и мысль о доме пришлось вышвырнуть на помойку, потому что там — Сола.

А я же, блядь, слово дал — купеческое, сука! — что не буду пытаться с ней увидеться, что исчезну из ее жизни.

На фоне полного раздрая в башке, даже наступившая середина недели проходит почти на «лайте», хотя среда — это всегда день-пиздец, потому что все косяки, которые не вылезли в понедельник, решают, что пора устроить парад.

Я сижу в переговорке своего офиса, напротив меня — представитель зернотрейдера, скользкий мужик в очках без оправы, уже битый час убеждающий меня в том, что цена на фьючерсы упала и мне нужно подвинуться.

Я его почти не слушаю. Разглядываю его дорогие часы, идеально выбритую щеку и думаю о том, что если он еще раз скажет