что не может говорить, однако вжившаяся в роль репортерши Николь не отступила.

— Понимаю, Андрей. Вас мало кто понимает. И вы можете общаться лишь жестами, но не могли бы вы как-то охарактеризовать случившееся?

Механик тяжело вздохнул, затем показал два пальца в экран, после чего покрутил пальцем у виска.

Николь нахмурилась:

— Цифра два и дураки? — переспросила она и, дождавшись одобрительного кивка, произнесла окончательный вердикт. — Стрелки из второго рубежа дураки?

Механик энергично закивал, после чего решил добавить. Показал три пальца, а затем средний, после чего стал махать на покореженный костюм и делать пассы руками, значение которых для мулатки осталось загадкой.

— Хотите сказать, что третий рубеж тоже накосячил?

Андрей снова закивал и махнул рукой куда-то в сторону плаца, с которого ветер доносил обрывки громогласных выкриков подполковника, продолжавшего качать воинов третьего рубежа. Затем он показал жест класс , повернувшись обратно, он несколько раз обеими руками ткнул в поломанный костюм, покачал головой и вернулся обратно к работе, дав понять, что интервью на этом окончено.

— Спасибо, — в микрофон произнесла Ника и, повернувшись обратно к камере, продолжила. — А теперь самое время расспросить нашего председателя о том, как прошла эта операция.

* * *

Легкий порыв ветра колыхнул баннер на конструкции вокруг стихийной строительной площадки внутри территории завода. Огромная голова девушки с белоснежной улыбкой смотрела на нас с рекламной вывески. Простая, но эффективная маскировка, скрывающая от случайных глаз зевак то, что действительно здесь происходит.

Первый ярус собрали до обеда. Пронумерованные детали лежали в строгом порядке, а подробный чертеж, составленный Софией, позволял работать без лишних пауз. Со стороны выглядело так, будто взрослые люди собирают гигантский конструктор. Деталь за деталью вставала на свое место с пугающей легкостью. Как если бы мы собирали комод из икеи.

Я повел ноющим плечом. Глубокие царапины от покореженного металла доспехов давали о себе знать, но боль сейчас даже помогала. Она не давала уйти в абстракцию, пока я дивился противоречивой геометрии конструкции.

Я смотрел на россыпь катушек и трансформаторов, которые мастера крепили чуть ли не зубилом и молотком, и не мог отделаться от ощущения, что наблюдаю за чем-то, что противоречит всему, чему меня учили. Когда-то, в десять лет, я взахлеб читал учебники физики, и как и полагается ребенку, верил в стройность и непререкаемость формул.

А теперь видя, как цепь, собранная из грубо обработанных деталей, должна будет работать там, где любые мои расчеты предсказали бы короткое замыкание или нагрев меди, я буквально заставлял себя поверить в то, что информация из папки Сталионера верна.

С каждым установленным блоком башни у меня нарастало неясное, почти физическое чувство обмана. Реальность будто давала трещину. Или, наоборот, становилась целостнее.

— Стой, так не пойдет, — крикнул женский голос и сверху мелькнул рыжий хвост Девятки. — Ты перепутал полярность на третьей шине, сейчас все к чертям полетит.

Братья переглянулись, перепроверили, поправили. Без лишних споров.

Я отвел взгляд обратно к деталям на земле. И подумал о том, что эту башню нельзя было бы так быстро собрать, если бы не пошаговые чертежи Софии. С ними мы словно собирали звезду смерти из простых кубиков.

Чем дольше я смотрел на соединения, на странную геометрию катушек, вспоминал въевшуюся в подкорку схему, где фазы и нули плясали в танце, тем яснее становилось: кто-то когда-то намеренно вычистил из общедоступной науки целые пласты. Подменил понятия. Сделал так, что любой инженер, получивший стандартное образование, взглянув на эту конструкцию, первым делом сказал бы: «это невозможно».

Тем не менее я снова и снова заставлял себя уяснить новую для себя аксиому.

Эфир — существовал.

И это было не просто старое название среды для распространения магнитных полей, как пытались внушить в академических учебниках. Это была среда, которую можно было заставить работать, если знать, как обойти подмененные формулы.

Если не бояться признать, что тебя обманывали.

Я потер переносицу, чувствуя, как мысли начинают уходить в опасную сторону. В голове зрела теория заговора о том, что диверсия подмен длилась десятилетиями. Может, столетиями. И если так — то мы сейчас собираем башню, которую те, кто эту диверсию устроил, предпочли бы никогда не увидеть как она работает. Ведь она ломала не только искаженные законы формул из пыльных учебников, она ломала принципы общества потребления, где за каждый киловатт нужно было платить.

— А-а-а, твою ж! — раздалось сбоку от меня, и звонкий мат разрушил мои размышления.

Девятка трясла рукой, прижимая к груди. По ее лицу было видно, что девушка придавила палец. Я машинально подкатил к ней на своем кресле.

— Покажи.

Она злобно сверкнула глазами:

— Ничего страшного, — сквозь зубы процедила она, но руку протянула.

Я осмотрел ушиб. Палец покраснел и слегка лопнул, но кость, кажется, была цела. Рыжая терпела изо всех сил и только глаза зажмурила, чтобы не выдать очередную тираду мата.

— Кто ж тебя на стройку пускает без каски и нормальных перчаток, — сказал я, чтобы отвлечь её, после чего отвел взгляд от отсутствующего мизинца на её руке.

— Ты и пускаешь, — огрызнулась она. — И вообще, ты бы лучше кресло свое катил отсюда, пока тебя тоже не приложило, а то никто из нас тебя так никогда и не догонит в рейтинге каличных фриков.

Я усмехнулся и отпустил ее руку:

— Без меня вы тут не справитесь, — не выдержав пристального взгляда девушки, я кивнул, признав, что ребята на самом деле неплохо справлялись. — Ладно, мастер. Работаем дальше.

Девятка кивнула, облизала ушибленный палец и полезла обратно, на ходу уже командуя остальным:

— Давай следующую секцию, только аккуратно, не как я…

Я остался внизу, откинувшись на спинку кресла, и подумал, что в этой башне, может быть, меньше мистики, чем мне казалось минуту назад. И больше простой человеческой работы, ошибок, придавленных пальцев и упрямства изобретателя, положившего болт на привычный взгляд на этот мир. И быть может секрет эфира когда-нибудь станет достоянием Цитадели, но не из-за гениальных озарений, а вот так — из простых деталей. Из винтика банального упрямства, из схем которые выходят за рамки рухнувшего мира, из ошибок за которые расплачиваются ушибами.

Улыбнувшись, я посмотрел на верх и понял, что нам предстоит ещё учиться, учиться и ещё раз учиться.

— Неправильно! Широкую на широкую! — заорал я во все горло, чтобы Глеб услышал мой голос. — Куда суешь? Млять, — я тяжело вздохнул, — Девятка! Покажи ему, куда болт вставлять!

Девушка на лесах повернулась в мою сторону и с недоумением уставилась сверху вниз:

— Вообще-то Борис замужний человек, и я не собираюсь показывать