Лиля появилась в дверях — волосы в разные стороны, один носок синий, другой зелёный, на щеке отпечаток подушечного шва. Нашла стул на ощупь. Села. Положила голову на стол рядом с тарелкой. Потерла щеку.

— Ты бы хоть зубы почистила, кулема, — покачала головой Дуся: — какой ты пример показываешь…

— Угу.

— Мама Лермонтовича и Виктор Борисович! Лизка с ума сойдет как узнает!

— А ты ей не рассказывай. — советует Дуся: — чего человека зазря огорчать.

— Я же говорила, что ты — добрая внутри… ай! Ой! Где-то очень глубоко! Пусти!

— Значит так, Бергштейн, при мне тут бардака не будет! Ступай зубы чистить! И лицо помой! И руки! С мылом! Проверю!

Лиля ушлёпала в ванную, бормоча что-то про тиранию и узурпацию. Ксюша торопливо доедала кашу — ту часть, которая не прикипела к кастрюле, — поглядывая на Дусю с выражением щенка, который видит нового человека в доме и ещё не решил, бояться или обожать.

— Тетя Ду… Дуся. Просто Дуся. А можно вопрос?

— Можно. Ты в школу не опоздаешь?

— Не опоздаю! Как время будет — так за мной Лизка Нарышкина зайдет, мы в школу вместе ходим! А вы правда в команде играете? Ну, в «Стальных Птицах»? Прямо вот… по-настоящему?

— Нет, я там за газировкой бегаю.

— Я серьёзно!

— И я серьёзно. — Дуся отпила чай. — Играю. Ты сперва жуй, а уж потом глотай, желудок испортишь.

— А это правда, что вы мяч так бьёте, что он аж свистит⁈

— Кто тебе сказал?

— Все говорят! Евдокия Кривотяпкина, лучший удар!

— Ступай в школу уже… школьница.

— Да, Дуся! — девочка вскочила, схватила портфель, влезла в ботинки, не развязывая шнурков, натянула шапку задом наперёд. В дверях обернулась. — А Лизке можно рассказать? Ну, что вы у нас живёте?

— Нет.

— Ну пожааалуйста…

— Нет.

— Ну хоть намекнуть⁈

— Ксюша.

— Ладно-ладно, ухожу! — и убежала вниз по лестнице, грохоча ботинками. Через секунду хлопнула подъездная дверь. Через две — тишина.

Дуся допила чай. Помыла чашки — все три, и Лилину тоже, хотя Лиля из своей только два глотка сделала. Протёрла стол. Убрала крошки. Кастрюлю с пригоревшей кашей замочила.

Из ванной — плеск, потом пение. Она вздохнула.

Собирались. Лиля — хаотично: одна кроссовка в прихожей, вторая под диваном, спортивные штаны на батарее, майка на люстре.

Дуся — методично: сумка собрана с вечера, форма сложена, кроссовки у двери параллельно друг другу. Куртка застёгнута снизу вверх, каждая кнопка. Шапка надета ровно, по линии бровей.

Лиля посмотрела на неё. Посмотрела на себя — куртка застёгнута через одну кнопку, шарф свисает, шапка на затылке.

— Мы как два разных вида, — сказала она. — Ты — homo methodicus. Я — homo catastrophicus.

— Ты — homo опоздаicus, если не пойдём прямо сейчас.

— О! Ты шутишь! Дуся шутит! Запишите в анналы! Позвоните в «Правду»!

— … боже. Надо было действительно к Витьке пойти…

Вышли. Снег — в лицо. Ветер с Урала, колючий, промозглый, забирающийся под любую одежду, находящий каждую щель. Лиля тут же засунула руки в карманы, втянула голову в плечи и пошла мелкими быстрыми шагами — замёрзший воробей.

Дуся шла как шла. Прямо. Ровно. Длинным шагом.

— Дусь, а Дусь… Тебе вообще холодно бывает? — спросила Лиля сквозь стучащие зубы, быстро семеня ногами рядом.

— Бывает.

— А сейчас?

— И сейчас бывает.

— А почему не видно⁈

— Потому что холод — это информация. Тело говорит: «холодно». Боль. Холод. Усталость. Это всего лишь информация.

— А твоя фамилия? Почему- Кривотяпкина? Почему криво? Почему не прямо? Не курсивом? Или там… ну скажем по параболе? Параболотяпкина? Апогейтяпкина? Синусоидотяпкина…

— Бергштейн, клянусь…

— Знаю, знаю. Ты меня однажды. Ты мне это все утро обещаешь. Я уже привыкла. Это как прогноз погоды — «сегодня ожидается Дуся с угрозами, возможны щипки, к вечеру потеплеет». Или не потеплеет. Холод — всего лишь информация, да?

Дуся не ответила. Но шаг — чуть, на полсекунды — замедлила, чтобы Лиля с её воробьиными шажками не отстала. Незаметно. Почти.

До спорткомплекса — пятнадцать минут, если по Заводской мимо проходной, потом направо через сквер с памятником металлургу-первопроходцу. Бронзовый мужик с отбойным молотком был занесён снегом по пояс и выглядел так, словно давно махнул рукой на свои первопроходческие амбиции и просто ждал весну.

Спорткомплекс «Металлург» при Колокамском металлургическом комбинате показался из-за деревьев — приземистый, но широкий, кирпич и стекло, плоская крыша с козырьком. Комбинат строил его два года. Новенький дворец спорта.

По колокамским меркам — дворец. По любым меркам — серьёзно.

Вахтёр Митрич — отставной мичман, бритый наголо, якорь на предплечье — сидел за стойкой, грея руки о кружку с кипятком. Кивнул. Буркнул «здрасьте». Вернулся к «Советскому спорту».

— Доброе утро, Митрич, — сказала Лиля.

— Угу.

— Как ваша спина?

— Угу.

— А жена?

— Угу.

— А если я скажу, что на крыше сидит медведь?

— Угу. — Пауза. Митрич поднял глаза от газеты. — Чего?

— Проверяю. Вы слушаете.

— Бергштейн, — сказал Митрич тоном человека, который видел всё — от шторма в Баренцевом море до Лили по утрам, — иди уже на тренировку, не морочь мне голову, стрекоза.

В раздевалке — новой, с индивидуальными шкафчиками и горячей водой — уже сидела Маша. Одна. В тренировочной форме, волосы убраны, кроссовки зашнурованы. Она сидела на лавке, уперев локти в колени, и смотрела перед собой — не в стену, сквозь.

— Утро, — сказала Дуся.

— Утро.

— Машка! Ты давно тут? — спросила Лиля, плюхнувшись рядом. — меня ждешь?

— С семи.

— Зачем с семи?

Маша пожала плечами. Не ответила. Лиля поняла — бывают утра, когда лучше прийти на час раньше и посидеть в тишине, чем оставаться дома с тем, что у тебя в голове. У Маши сегодня было такое утро.

Лиля ничего не сказала. Только мимоходом, переодеваясь, коснулась плечом Машиного плеча. Легко. Случайно. Или нет.

Подтягивались остальные.

Юля Синицына — ровно в восемь, минута в минуту. Вошла, кивнула всем разом — одно движение головы, экономия жестов. Повесила куртку, достала игровые очки, протёрла стёкла краем майки. Молча. Юля по утрам не разговаривала, как монах до первой молитвы. Только вместо молитвы у