— Возможно даже принесут в жертву, чтобы задобрить своих идолов, — развел руками архиепископ.

— Боюсь, в ближайшее время здешним индейцам будет немного не до того, — хмыкнул я. — Впрочем, скажите также, что желающие могут остаться под защитой закона Российской империи. Занятие найдется каждому…

За переводчиком дело не стало. Настоятель «колошинской церкви» отец Нектарий давно нес слово Божие в этих отдаленных территориях и хорошо знал большинство местных наречий, как индейцев, так и алеутов. После его недолгой речи бывшие рабы приободрились, а потом случилось то, чего никто не ожидал. Самый молодой и очевидно наиболее смышлёный калга что-то для себя понял и вдруг начал кричать, показывая на одного из стариков. Остальные при этом перепугались и даже пытались приструнить своего юного соплеменника, но не преуспели.

— Что он говорит? — вопросительно посмотрел я на священника.

— Он сказал, что это старик — тойон.

— Вот как?

— Это правда! — выкрикнул какой-то приказчик из креолов, но тут же смутился своей непочтительности и попытался скрыться, но внимательно наблюдавший за происходящим Воробьев не позволил ему.

— Прошу покорно простить меня, ежели по скудомыслию и отсутствию воспитания, — начал объяснятся тот…

— Давай ближе к делу. Ты видел этого колоша раньше?

— Точно так-с. На торге в Стихине приходилось встречаться. Тойон он тамошний. Да и извольте сами поглядеть, прочие калги в самом что ни на есть отрепье. А на нем кальсоны и рубаха из доброго материала, это он только поверх них для видимости куртку драную нацепил.

На мой взгляд одеяния на предполагаемом князьке мало чем отличались от лохмотьев его подданных, но при более внимательном взгляде и впрямь выглядели как будто попригляднее. Но главное было не в этом. Сообразив, что его инкогнито раскрыто, тлинкит совершенно преобразился. Согбенная спина его выпрямилась, на заискивающем только что лице появилось выражение собственного достоинства, а весь вид стал таков, будто не он нам попался, а мы ему.

Краткий опрос остальных рабов, перемежаемый время от времени зуботычинами, показал, что это действительно тойон и их бывший хозяин, приказавший им молчать и попытавшийся таким образом укрыться от гнева русских. Что, если бы не ненависть юного Гидака, вполне могло кончиться успехом.

— Спросите еще, принимал ли он участие в нападениях и отвратительных обрядах? — глядя на надменное лицо дикаря и медленно закипая от гнева, велел я.

Священник тут же перевел, на что, как и следовало ожидать, последовал положительный ответ. Да, участвовал и даже лично приносил жертвы, поскольку в своем племени считается не только тойоном, но и шаманом.

— Повесить! — коротко приказал я.

— Что⁈ — непонимающе посмотрели на меня здешние чиновники и служащие компании, явно не веря своим ушам.

— Я сказал повесить сукина сына!

— Но это же тойон, за него выкуп дадут…

— Тогда сначала выпороть! — отрезал я. — И вообще, господа, на первый раз я вас прощаю, но требую, чтобы впредь мои приказы выполнялись в точности и незамедлительно!

— Будет ли мне позволено просить ваше императорское высочество о милосердии? — насупившись, поинтересовался архиепископ.

— А я уж думал, что ваше преосвященство потребует костер…

Повесить немедленно, впрочем, не получилось хотя бы потому, что требовалось прежде построить виселицу. Но с этим обозленные набегом местные справились, и вскоре перед городским частоколом высился глаголь, на котором под барабанную дробь вздернули обнаглевшего дикаря.

Как и следовало ожидать, большинство новоархангельцев восприняли казнь тойона с чувством глубокого удовлетворения. Потерявшие во время нападения и осады близких и имущество простые люди пылали праведным гневом и жаждали мести. Но среди служащих компании и в особенности занимавшихся непосредственно торгом приказчиков встречались и озабоченные лица.

— Что-то, Степан Васильевич, — тихо спросил я у стоящего рядом контр-адмирала, — твои помощники не больно веселы?

— Натерпелись люди, — дипломатично ответил управляющий. — Но все равно боятся, как бы хуже не было.

— Куда уж хуже.

— А что поделаешь, привыкли-с. Это ведь не вчера началось и не год назад. Не имея достаточно сил, чтобы задать колошам острастку, администрации и обывателям ничего не оставалось, как терпеть.

— Ничего, — хмыкнул я. — Мы это исправим…

— Константин Николаевич, — немного помявшись, начал Воеводский. — Позволено ли мне будет узнать о ваших дальнейших планах? Останетесь ли вы здесь на сколь-нибудь продолжительный срок или отправитесь дальше?

— Боишься, что я с войсками уеду, а вы тут окажетесь один на один с колошами?

— Я, ваше императорское высочество, ничего не боюсь! — вспыхнул адмирал.

— Ладно-ладно, — примирительно усмехнулся я. — Вопрос и в самом деле серьезный. Давайте-ка прямо сейчас соберемся и все хорошенько обсудим. В конце концов, я тут человек новый и о многих нюансах просто не осведомлен.

Первое наше, если можно так выразиться, производственное совещание случилось буквально через четверть часа. Собрались все: морские и гарнизонные офицеры во главе с самим Воеводским, чиновники и приказчики компании. Не обошлось, конечно же, без архиепископа Иннокентия, бросающего время от времени из-под кустистых бровей выразительные взгляды.

— Господа, — без обиняков начал я, — до моих ушей дошли слухи, будто здешние обыватели опасаются, что после столь впечатляющей демонстрации силы и снятия осады наши корабли и войска покинут колонию, оставив их во власти жаждущих мести аборигенов. Сразу хочу сказать, что, хотя я и не планировал оставаться в Ново-Архангельске долее необходимого, все это совершеннейший вздор! Со мной сюда пришел лишь небольшой авангард нашей эскадры, состоящей не только из боевых кораблей, но также и транспортов с переселенцами и грузами.

Услышав мои слова, многие из собравшихся приободрились. Другие, напротив, задумались, как будто прикидывая про себя, что им несут эти перемены?

— Далее. Могу гарантировать, что гарнизон Ново-Архангельска будет усилен, а его укрепления восстановлены. Однако не могу не заметить, что все это лишь полумеры, не способные, по моему скромному мнению, сколько-нибудь кардинально изменить ситуацию, которая со всей очевидностью кажется мне неприемлемой. В самом деле, господа, это же позор! Столицу владений великой и могучей Российской империи на Аляске осаждает шайка каких-то оборванцев, а мы не имеем сил не то, чтобы задать им острастку, но даже и просто отразить это разбойное нападение.

— Как же, задашь им, — буркнул в заднем ряду какой-то мужичок с острыми чертами лица и редкой бороденкой, выдающей в нем креола. — Они теперь разбегутся, а потом житья