ехал на гнедом жеребце, и его фигура выделялась даже среди закованных в железо гусар. Кольчуга, надетая поверх стёганого поддоспешника, была туго перетянута ремнями; на плечах, поверх неё, лежали пластины трофейного ромейского нагрудника, отполированные до блеска, но уже тронутые зазубринами от вражеских мечей. На левом предплечье — лёгкий кавалерийский щит с эмблемой Новороссийска. На поясе — палаш, захваченный у хазар. Шлема он не надел, держал его в сгибе локтя — высокий, варяжский, с бармицей и выгравированной на налобье летучей мышью, символом разведки. Ветер трепал его тёмные волосы, а лицо, обычно жёсткое и непроницаемое, сейчас выражало странное, почти незнакомое Сергею выражение — гордость.

Он заметил Сергея, и они встретились взглядами. Артём не улыбнулся — он вообще редко улыбался. Но его глаза на мгновение потеплели. Он коротко, едва заметно, кивнул. Мол, видишь? Мы сделали это. Сергей кивнул в ответ, и Артём, отвернувшись, пришпорил коня. Его плащ — тёмно-синий, с алым подкладом, — хлопнул на ветру, и всадник скрылся за спинами передних гусар.

За конницей, стуча по камням колесами, тянулись обозы: телеги с пушками, зарядные ящики, повозки с припасами. Последними, замыкая колонну, шли сапёры с лопатами и кирками. У них была своя работа: разбирать баррикады, которые горожане начали возводить, да так и не закончили.

Сергей пустил Лену шагом, пропуская мимо себя строй. Он смотрел на город, на лица жителей, на серые стены, и думал о том, что война — это не только кровь и грохот. Иногда — вот так. Тишина, ключ на бархатной подушке и мерный шаг полков по древней мостовой. Но для защитников это было не менее страшно. И те, кто сейчас жался к стенам, запомнят этот день на всю жизнь. И расскажут детям. А их дети — внукам. И однажды, через много лет, кто-нибудь напишет в хронике: «В тот год пришли люди из каменной крепости и взяли Корсунь без единого выстрела». И это будет правдой.

Глава 2

Пир

После того как войско «оккупировало» город, Сергея с компанией провели в акрополь — самую укреплённую часть Корсуни, где за высокими стенами, увитыми плющом, располагался дворец стратига. Зал, в который они вошли, уже был приготовлен для пира. Длинные столы, накрытые белыми льняными скатертями, ломились от яств: серебряные блюда с жареной рыбой, запечёнными перепелами, оливками, свежим хлебом; кувшины с вином и оливковым маслом, чаши с мёдом и сушёными фруктами. Вдоль стен стояли амфоры в человеческий рост, и на каждой — печать с крестом. Свет масляных ламп отражался в золотой и серебряной посуде. Слуги в белых туниках замерли у дверей, ожидая гостей.

Но генерал, едва переступив порог, покачал головой. Он обвёл взглядом это великолепие — скатерти, кувшины, перепелов, — и сказал негромко, обращаясь к князьям.

— Пировать будем потом. Сначала — дело. Распорядитесь собрать всех жителей на центральной площади.

Прошел час, прежде чем площадь была забита народом настолько, что места не осталось даже на близлежащих крышах. На помосте, выполнявшем роль трибуны, возились двое из девятиэтажников: устанавливали Коляновские колонки, подключали их к автомобильному аккумулятору через преобразователь. Колонки, чтобы не смущать горожан, убрали в плетёные корзины — со стороны казалось, будто на трибуну поставили корзины с припасами.

Беспроводной микрофон, крошечный, матово-чёрный, цеплялся на кольчугу Владимира магнитом — так, чтобы не бросаться в глаза. Готовясь к этому моменту, текст речи составили заранее, и то, что говорить должен именно Владимир, а не генерал и не Мстислав, решили тоже заранее: великий князь киевский, креститель Руси, был для горожан фигурой знакомой и понятной, в отличие от пришельцев из каменной крепости.

Владимир поднялся на помост. Толпа замерла. Он обвёл взглядом море голов, выдержал паузу и заговорил. Голос его, усиленный колонками, разнёсся над площадью, и люди ахнули: никогда прежде они не слышали, чтобы человеческая речь звучала так громко и так властно.

— Люди Херсонеса, — произнёс он. — Ваш город склонил голову не перед врагом. Он склонил голову перед силой, которую вы не можете одолеть, — и в этом нет бесчестья. Я, Владимир, князь киевский, пришёл сюда не разрушать, а строить. Не грабить, а защищать. Отныне вы — не пленники, а подданные. Не рабы, а люди.

Он сделал шаг вперёд и продолжил:

— Ваша вера останется при вас. Ваши дома, мастерские, корабли — всё останется при вас. Никто не тронет ваших жён и детей. Никто не посягнёт на ваше добро. Но порядок здесь отныне будет иной. Гарнизон в городе поставлю я и мои союзники. Стены, что ветшали годами, мы укрепим. Гавань, что мелела, расчистим. Торговля пойдёт через этот порт, и каждый купец — будь он грек, славянин или хазарин, — будет платить пошлину по закону, а не по произволу стратига.

По толпе прокатился ропот. Владимир поднял руку, и ропот стих.

— Те же, кто захочет служить, — в моей дружине или в войске каменной крепости, — получат оружие, серебро и землю. Мы не гоним вас из ваших домов. Мы зовём вас строить новый дом — вместе с нами.

Он помолчал, и в этой паузе Сергей услышал, как где-то на краю площади заплакал ребёнок и тут же смолк, испуганный тишиной.

— Время страха кончилось, — сказал Владимир негромко, но колонки исправили эту недоработку. — Начинается время порядка. Идите с миром. И помните: теперь вы под моей рукой.

Он сошёл с помоста, и площадь взорвалась криками, на удивление, криками радостными. Люди, ещё совсем недавно ожидавшие резни, расходились, переговариваясь, обсуждая услышанное. Сергей, стоя у края трибуны, посмотрел на генерала. Максимов, скрестив руки на груди, удовлетворённо кивнул.

— Хорошо сказал, — произнёс он негромко. — Теперь можно и пировать.

* * *

Пир был обычным — насколько вообще обычным может быть пир в захваченном городе. С той лишь разницей, что блюда на столах были не местные, а с корабельных запасов, и прислугу заменили на своих людей. Сергей знал: травануть гостей, тем паче таких, в эти времена — как высморкаться. Никто не хотел рисковать.

Охрану выставили серьёзную. «Волчий» полк в полном составе оцепил дворец, и теперь вдоль стен, среди плюща и древних мозаик, стояли суровые мужики с мечами и алебардами. За окнами, в сгущающихся сумерках, горели костры бивака.

Сергей сидел на почётном месте, рядом с генералом и князьями. Его авторитет после Тмутаракани взлетел до небес, и теперь он занимал место по правую руку от Максимова, уступая лишь Владимиру. Он почти не пил. Кубок поднимал на автомате, когда требовал тост, губы мочил