– К-ха, к-ха, – засмеялся, будто закаркал колдун. – Зачем помогать лодырям? Напрасный труд это, запомни. Ты им корову подправишь, а они всё равно сена на зиму не накосят, амбары зерном не наполнят, да и корову пропьют. А дети с голоду перемрут не в эту зиму, так в следующую.

Он с силой воткнул посох в землю, три раза подпрыгнул, так что полы рубища взлетели к небесам. Потом трижды окрутился вокруг посоха и превратился в огромную мерзкую жабу. Спина её была изрыта кривыми бороздами с застоявшейся слизью, из которой болотными кочками торчали бородавки. Один жабий глаз закрывала беловатая плёнка, под которой колыхалось что-то жидкое, а второй вращался в глазнице, выискивая жертву. Череп на навершии посоха жадно глядел на происходящее пустыми глазницами.

– Смо-отри и учи-сь. Ква-арашо смо-отри, – проквакала жаба и, высунув длинный язык, попрыгала к тощей коровёнке, которая щипала траву за околицей. Почуяв возле себя болотную тварь, корова вскинула рогатую голову и жалобно замычала.

Жаба запрыгала вокруг коровы, ловко уворачиваясь от острых рогов. На зов кормилицы выскочили из кособокой избушки грязные тощие дети. Они подхватили хворостины, намереваясь прогнать обидчицу. Но не тут-то было. Кричали, махали прутиками, а переступить невидимую черту, которую отшлёпали вокруг бурёнки жабьи лапы, ребята не сумели. А жаба подлезла под вымя и присосалась широким ртом к сосцам. Облизывала их жадным языком и громко чмокала толстыми губами.

Корова заревела, будто вымя осокой порезала или пастух кнутом ожёг. Замотала хвостом, чтобы отогнать гадину. Но жаба – не муха, её хвостом не отгонишь. Выпив молоко, опустошив вымя досуха, она не остановилась, принялась высасывать кровь. Глядя на это непотребство, ребята в голос заревели. По щекам Милады текли слёзы бессилия и отчаяния.

Насытившись, жаба отвалилась и зашлёпала к посоху. Ноги у коровы подломились. Она закатила глаза и, последний раз боднув воздух, завалилась в траву. Жаба окрутилась трижды вокруг посоха и снова предстала в обличье Ведагора. Старик сыто рыгнул и, поглаживая живот, изрёк:

– Ну, вот. Коровёнку мы с тобой извели. Скоро сдохнет. А без молока и эта чумазая мелюзга зачахнет.

Долгих семь лет бродила Милада со старым чародеем по лесам, полям, деревням и весям, долгих семь лет перенимала его чёрное ремесло.

Как-то раз проходили мимо полей. В колыхании ржи Милада увидела, как танцевали, бегая по полю, невидимые для других полевые девицы. Девушки с птичьими телами перепархивали с места на место, укрывали поле лёгкими крылышками – оберегали. Рожь цвела густо, красовалась, обещая дать богатые, налитые колосья. Обрадовалась знахарка. Украдкой, чтобы не видел Ведагор, помахала птичкам рукой. Девичьи личики разулыбались, подёрнулись довольным румянцем.

Но старого колдуна провести не удалось. Милада уже и раньше замечала, что не мог он стерпеть чужую радость, достаток или изобилие.

Вот и теперь, из зависти или другой какой корысти, старик затряс над полем своим сучковатым посохом с черепом на макушке, зашептал над рожью злые слова. И тотчас пропали полевые берегинюшки, а вместо них забегали мелкие полудницы, иссушающие ржаной цвет и обламывающие стебельки. Пакостницы покрупнее – злобные ржаницы – принялись скручивать пучки стеблей, устраивать на поле заломы. За ржаницами проснулись и другие духи: выросла до самого неба житная баба, потопала толстыми ногами по полю, приминая колосья, втаптывая их в землю. А за ней пустился вдогонку житный дед с тремя головами, которые высовывали три огненных языка, готовые спалить рожь подчистую. Ветер охотно подхватывал знойные струи и разносил дальше по округе.

Милада отвернулась от осквернённого поля, которое уже занималось огнём, закуталась в платок.

– Не надо, дедушка! – взмолилась она. – Погубишь поле – погубишь людей. Перемрут все от лютого голода! Погаси огонь, пока не поздно. Ведь ты всё можешь!

– К-ха, к-ха, к-ха! – захохотал колдун. – Могу я и правда всё. Только не хочу! Пущай горит. Этого мне и нужно. Пускай все перемрут! Мёртвым хлеба не надобно! Смотри, вон они идут!

Задрожала земля, вспучилась на перекрёстке дорог, за оградой кладбища, вздыбилась в лесу над божедомкой. Проснулись и полезли отовсюду заложные мертвецы, бывшие утопленники, самоубийцы и тати, погубившие тьму народа.

– Смотри, смотри! Вот наша с тобой сила! Вот наша рать, – говорил Ведагор, а его зрячий глаз светился: либо отражал пламя горящего поля, либо горел адским огнём изнутри. Милада съёжилась от страха. Но всё-таки осмелилась спросить:

– А я-то тебе зачем, дедушка? Повелевай сам своим неупокойным войском, коли охота. Меня другое ждёт – хочу живым людям помогать.

– На что тебе эти лживые, неблагодарные людишки! Много они тебе корысти принесли? – рассердился, затопал ногами колдун. – А мы с тобой станем владеть миром!

– А я тебе на что? – повторила вопрос Милада. – Ты и сам хорошо управляешься, – сказала она и тут же отвернулась, чтобы Ведагор не заметил насмешки в её глазах.

– Старый я стал, – помолчав, с горечью сказал колдун. – Видишь – поднял мертвецов, а дальше вести не могу. Силёнки уже не те. Вот если бы ты…

– Нет! – в сердцах крикнула Милада.

Она с удивлением заметила, что и в самом деле поднявшиеся было неупокойные мертвецы враз будто уснули на ходу и побрели, сонные, обратно к своим могилам. Убрались по-тихому, будто их и не было. Развороченная земля над ними разгладилась и обросла травой, будто никто её сто лет не тревожил.

– Надо мне силу свою тебе передать. Вижу, ты этому не рада, но более подходящей замены найти я не смог. Полмира обошёл, а не нашёл. Нет больше ведуньи, которая сможет удержать дар такой силы, как моя. Только ты одна – моя надёжа.

– Давай, дедушка, я тебе лучше глаз полечу. Будешь глядеть обоими – может, иначе мир видеть станешь, – сказала Милада и сама испугалась своей дерзости.

Как прогневается колдун, сотворит с ней плохое, на что до сих пор пока не решался. Заколдует на веки вечные! Страшно!

«А с другой стороны, что он может мне сделать? – задавала себе вопросы Милада. – В камень оборотить или в зверушку какую? Всё лучше, чем бродить с ним по свету, зло людям чинить…»

Колдун не прогневался, а неожиданно согласился.

– Ну давай, полечи. Вылечишь мне глаз – отпущу.

Милада приготовила настой чистотела и череды, выдавила в него три капли чесночного сока и сказала:

– Ложись, дедушка, да приготовься. Немного пощиплет, зато вскорости оздоровеет глаз твой, зрель проснётся, двумя видеть станешь.

Она капала целебное зелье на бельмо и шептала заговор:

– На море, на лукоморье, стоит дуб, на том дубу золотая кора. Под тем дубом лежат три пса. Ря́бый – лизь,