враждебной, она, казалось, ждала, когда я сделаю неверный шаг, чтобы поглотить меня целиком.

Я шла по каменным плитам, и мои каблуки звонко цокали, нарушая эту вековую тишину. Эхо разносилось по сводам, и мне казалось, что замок прислушивается ко мне, оценивает, взвешивает.

Нас встретила процессия слуг. Они выстроились в холле ровными рядами – мужчины и женщины в строгих тёмных одеждах, с одинаково опущенными глазами. Никто не улыбнулся. Никто не поднял головы. Они поклонились – синхронно, безжизненно, будто заводные куклы – и замерли, ожидая приказаний.

– Где Айлин? – спросил Кайлэн у пожилого дворецкого.

– В детской, милорд, – ответил тот, и в его голосе послышалось что-то похожее на осторожность. – Она… она ждала вас к обеду, но потом сказала, что не голодна.

Кайлэн кивнул. Один короткий, резкий кивок. И, даже не взглянув на меня, быстрым шагом направился вглубь замка, оставляя за собой шлейф холода и молчаливого напряжения.

Он ушёл. Просто оставил меня посреди холла.

Я смотрела на его широкую спину, на белые волосы, мерцающие в полумраке, и чувствовала, как внутри поднимается волна разочарования. Я не ждала, что он поведёт меня под ручку и будет осыпать комплиментами, но этот демонстративный уход… Он даже не попытался сделать вид, что моё присутствие имеет для него хоть какое-то значение.

Отлично. Судя по всему, на душевные беседы у камина рассчитывать мне не стоит. Этот дракон просто отмороженный по всем фронтам. С другой стороны, это мне пока на руку. Вдруг ещё ляпну что-то не по «сценарию». Пусть думает, что я всё та же капризная стерва. Мне нужно время, чтобы адаптироваться к новым условиям.

– Ваши покои готовы, миледи, – сказал дворецкий, всё так же глядя в пол. – Прикажете проводить?

– Нет, – ответила я, чувствуя, как внутри просыпается что-то, что можно было назвать азартом. Или упрямством. Я не знала, что ждёт меня в этом замке, но точно знала одно: я не буду сидеть в отведённой мне клетке и ждать, когда со мной что-то случится. – Где здесь детская?

Дворецкий поднял глаза. В них мелькнуло удивление.

– Простите, миледи?

– Детская. Комната леди Айлин. Где это?

Он замешкался. Я видела, как его кадык дёрнулся, как пальцы нервно сжались на поясе. Он явно не знал, что делать – то ли бежать предупреждать ребёнка, то ли звать милорда, то ли падать в обморок от такого поворота событий. Видимо, оригинальная Ирма никогда не интересовалась местонахождением своей падчерицы. А если и интересовалась, то с недобрыми намерениями.

– В северной башне, миледи. Третий этаж, лестница направо.

Северная башня.

В книге девочку заперли в холодной башне. Я думала, это метафора. Ан нет, буквально. Самый холодный, самый тёмный, самый неприветливый угол замка. Идеальное место для ребёнка, которого отец боится любить.

Я развернулась и пошла искать лестницу.

– Миледи! – окликнул меня дворецкий, и в его голосе послышалась настоящая паника. – Позвольте, я провожу. Леди Айлин... э... у неё сейчас, вероятно, тихий час.

Он явно пытался меня задержать. Или предупредить девочку? Или просто боялся, что я устрою скандал, если что-то пойдет не так. Это было бы вполне в духе истерички Ирмы.

Чёрт, вот надо было попасть именно в её тело.

– Тихий час? Ничего страшного, я как-нибудь сама разберусь.

Я оставила его в холле, с открытым ртом, и направилась к лестнице.

Лестница была узкой, каменной и бесконечной. Ступени, выщербленные временем, уходили вверх, теряясь в полумраке. Перила были холодными, влажными, и каждый раз, когда я касалась их рукой, мне казалось, что я прикасаюсь к чему-то живому и пугающе враждебному.

С каждой ступенькой становилось холоднее. Морально. Стены здесь буквально сочились сыростью и заброшенностью. Воздух был тяжёлым, спёртым, и в нём чувствовался запах плесени и страхов, которые въелись в камни навсегда.

Пока я поднималась, я перебирала в голове всё, что знала об этом мире.

Аркталия. Эхо Сотворения. Драконы. Люди.

Пятилетняя девочка, которую родной отец, боящийся чувств, запер в самой холодной части замка, думая, что обеспечивает ей безопасность.

Он не злой. Я помнила по книге: Кайлэн потерял первую жену. Драконы чувствуют слишком остро, поэтому он просто отключил эмоции, чтобы не сойти с ума от боли.

Но какого чёрта он не думает о ребенке? Как можно запереть пятилетнюю девочку в башне и сделать вид, что её не существует? Даже если ты боишься любить, даже если ты отморозил своё сердце – это же твоя дочь!

На втором пролете я столкнулась с молоденькой служанкой.

Та несла поднос с остывшей кашей и кувшин, из которого, судя по лужице на подносе, только что расплескали воду. Увидев меня, девушка побелела так, что я испугалась – не грохнется ли в обморок. Поднос закачался, каша съехала на край тарелки, и я инстинктивно протянула руку, чтобы его поддержать.

– Миледи! – пискнула она, и в этом писке было столько ужаса, что у меня сердце сжалось. Она присела в таком глубоком реверансе, что едва не выронила поднос. – Я... я не знала, что вы приехали, я сейчас же...

– Стой, – остановила я её, пытаясь придать голосу мягкость, но из-за акклиматизации к телу Ирмы он все ещё звучал как мурлыканье сытой кошки. Девушка вжала голову в плечи. – Это кому?

– Леди Айлин, – выдохнула она. – Завтрак. Обед. Она не ест почти, а милорд велел носить, вот я и ношу, а она не ест, а выбрасывать нельзя, милорд проверяет...

– Милорд проверяет? – переспросила я, чувствуя, как внутри закипает глухая, тёмная злость. – Он вообще в курсе, что его дочь сидит в башне на хлебе и воде?

Служанка подняла на меня испуганные глаза. В них плескалось такое недоумение, будто я спросила, летают ли драконы на юг зимовать. Она явно не понимала, почему я задаю этот вопрос. Для неё, как и для всех в этом замке, такое положение вещей было нормой.

– Так это... милорд сказал, леди Айлин должна быть в башне. Для безопасности. Чтобы никто её не обидел. А кормить... ну, кормят как положено. Только она не ест. Плачет всё.

Последние два слова ударили меня под дых с такой силой, что на секунду перехватило дыхание. Я представила маленькую девочку, сидящую в ледяной комнате, в темноте, одну, и плачущую от голода и страха. И никто не приходит. Никто не обнимает. Никто не говорит, что всё