Он сбрасывает вызов и одним глотком допивает остывающий кофе. Встает, поправляя тяжелые часы на запястье.

Для него я в эту секунду перестаю существовать — он уже там, в своем мире сделок и обязательств, где нет места девчонке с горящими глазами.

— Буду поздно. Не жди к ужину.

И все. Ни объяснений, ни «это по работе», ни тени вчерашнего жара. Он уходит, и через секунду в прихожей хлопает массивная дверь, отрезая его мир от моего. Этот звук бьет под дых сильнее, чем любая ссора.

Марья Ивановна замирает с полотенцем в руках. Она долго смотрит на меня — притихшую, ссутулившуюся над остывающим сырником, который теперь кажется куском мела.

— Потухла, — вздыхает она, присаживаясь напротив. — Только что светилась, а сейчас — как свечка на ветру. Из-за звонка?

— Агнесса, — шепчу я, бессмысленно ковыряя вилкой тарелку. — Он сказал, это бизнес. Но почему тогда он срывается по первому звонку? Если я для него что-то значу, почему я всегда на втором плане после этой?

Кухарка качает головой, и в ее глазах я вижу бесконечную усталость женщины, видевшей сотни таких историй.

— Потому что в его мире, деточка, бизнес — это и есть жизнь. А Агнесса — это часть правил, которые он сам не всегда может переписать. Ты вот что... Не изводи себя. Скандалами ты его не возьмешь. Таких мужчин, как Руслан, криком не удержишь, только оттолкнешь. Он к бурям привык, ему дома тихая гавань нужна, а не второй фронт. Подумай, как встретишь его. Будешь фурией — уйдет к той, кто молчит. Будешь... мудрой — останется с тобой, даже если весь мир будет против.

Весь день превращается в серый туман, хотя за окном яркое июньское солнце слепит глаза, отражаясь от стекол соседних высоток.

Пытаюсь сосредоточиться на работе — сижу, просматриваю оставленные Русом «реальные» документы, вникаю в скупые строчки договоров, но в голове — только его голос: «Да, Агнесса».

Холодный, отстраненный, словно он стер все, что было между нами этой ночью, одним нажатием кнопки.

Представляю их вместе: в дорогом ресторане, где она наверняка чувствует себя хозяйкой положения, в его кабинете, или, что еще хуже — на заднем сиденье его машины, в той самой интимной полутьме, где он вчера целовал меня.

Ревность грызет изнутри, как голодный зверь, вырывая куски из моей уверенности.

Как мне себя вести, когда он вернется? Начать допрос? Устроить сцену с битьем посуды?

Я пробовала — он просто закрывается своей непробиваемой выдержкой, становится ледяным и чужим, и я бьюсь о нее, как птица о бронированное стекло. Результата — ноль. Только мое унижение и его разочарованный вздох.

К вечеру я возвращаюсь в пустую спальню, и роскошь этой квартиры кажется мне клеткой, оббитой золотым бархатом. Стою у окна, глядя на равнодушные огни города, и понимаю: Марья Ивановна права.

Скандалы не работают. Они делают меня слабой, ведомой, предсказуемой. Но и молча глотать эту обиду, притворяясь, что все в порядке, я больше не могу. Это выжжет меня изнутри.

Я должна найти другой путь. Лазейку. Использовать его же оружие — его логику и его тактику, как он сам меня учил. Чтобы не быть больше «малой», которой просто указывают ее место в иерархии его жизни, а стать той, к кому он захочет вернуться.

58

Два часа ночи. Цифры на электронных часах горят ядовито-синим, разрезая темноту спальни. Сижу на кровати, обхватив колени, и чувствую, как внутри застывает лед. Горький, настоянный на унижении.

Все, Данилов. Игра окончена. Я выстроила план: когда ты войдешь, я даже не подниму головы от книги. Встречу тебя таким арктическим спокойствием, что ты сам замерзнешь на пороге.

Никаких слез, никаких вопросов «где ты был?». Только вежливое, чужое «доброй ночи». Поставлю тебя на место. Покажу, что я не комнатная собачка, которая скулит у двери в ожидании хозяина.

Но стрелка переваливает за три. Потом за четыре. Серый рассвет начинает медленно просачиваться сквозь окна, окрашивая квартиру в цвет мокрого бетона.

Рус так и не приходит. Совсем.

Просыпаюсь в десять утра от оглушительной тишины. Подушка рядом со мной — холодная и идеально ровная.

Телефон молчит. Ни звонка, ни короткого «задержался», ни сухого «ок». Пустота. Как будто человека, который вчера клеймил меня своими поцелуями, никогда не существовало.

Как назло — воскресенье. Марья Ивановна сегодня не придет. Мне никуда не нужно. Весь этот огромный, роскошный склеп принадлежит мне одной. И это сводит с ума.

Мое ледяное спокойствие летит к чертям, рассыпаясь мелким стеклом. Внутри закипает бешеная, неконтролируемая ярость, перемешанная с таким отчаянием, что хочется выть.

Ты сорвался к ней, Рус? К своей безупречной Агнессе? Там, в ее мире, интереснее, чем с «малой», которую ты уже приручил?

Мечусь по квартире, швыряю подушки, смотрю на пустую сумку в углу. Собрать вещи? Уйти прямо сейчас? Вернуться в свою обшарпанную однушку, где пахнет старыми книгами и жареной картошкой, но где я хотя бы была сама себе хозяйка?

Для меня это конец света. Самый настоящий финал. Чувствую себя раздавленной под прессом его безразличия.

Все его слова про «мою учебу» и «инвестиции» — просто способ подороже купить мое молчание, пока он строит жизнь с наследницей империи.

Стою у окна спальни, задыхаясь от собственных мыслей, когда слышу звук.

Тяжелый щелчок входного замка.

Сердце замирает где-то в районе горла. Шаги. Тяжелые, медленные, неровные. Это не его обычная уверенная походка.

В каждом шаге слышится какая-то пугающая весомость. Будто сейчас придется принимать самое серьезное решение.

Я готовлюсь. Собираю в кулак все остатки гордости, вытирая злые слезы. Я не знаю, что делать — кричать или молчать, броситься на него с кулаками или просто уйти, не оборачиваясь.

На пороге спальни появляется Руслан.

Я ждала ярости, ждала запаха чужого парфюма или ледяного оправдания, но то, что я вижу на пороге, выбивает из меня весь заготовленный яд.

59

Руслан стоит в дверях, и он... сияет. Не той доброй улыбкой из рекламы, а каким-то внутренним, торжествующим светом. Его взгляд — горячий, пожирающий — пригвождает меня к месту.

В руках он держит огромный, тяжелый букет кремовых роз. Я не могу отвести глаз.

Розы такие свежие, что лепестки кажутся влажными и прохладными даже на расстоянии. Их края слегка подкручены, открывая взору бесконечные слои нежнейшего кремового шелка. В руках Руса этот букет кажется захваченным в плен облаком.

Кончики моих пальцев зудят