новый человек не захочет нас убить, как только откроет глаза.

— Не захочет, — уверенно сказал Дрейк, вскрывая всё-таки банку с персиками своим ножом. — Мы её спасли, накормили и уложили спать. Если она после этого начнет буянить, я лично выпишу ей ремня.

Он подцепил ножом половинку персика, отправил в рот и блаженно зажмурился.

— М-м-м… Вкус пластика и сахара. Божественно.

— Завтра лучше еще раз проверим ДНК, — сказала Кира, игнорируя гастрономический экстаз Дрейка. — На всякий случай. Контрольный выстрел.

— Согласен, — кивнул я.

Глава 12

Неделя. Она пролежала в этом киселе ровно семь дней. И это была самая долгая неделя в моей новой жизни.

Мы не выпускали её. Не потому, что нам нравилось смотреть на спящую красавицу в аквариуме, а потому что моя паранойя — штука, которая не раз спасала мою шкуру, — орала благим матом.

На второй день Кира с гордостью заявила, что геном чист. Зета подтвердила: «Агрессивные маркеры отсутствуют». Дрейк уже хотел открывать шампанское (если бы оно у нас было), но я затормозил процесс.

— Еще раз, — сказал я тогда.

— Макс, это бессмысленно, — Кира устало терла глаза. — Мы выжгли всё.

— Я чувствую зуд, Кира. Не в штанах, а в мозгу.

Дрейк хмыкнул.

— Проверь «мусорные» цепочки еще раз. Глубже. На квантовом уровне, если придется.

И я оказался прав.

К вечеру третьего дня Зета нашла их. Крошечные, микроскопические фрагменты «красного» кода, которые свернулись в тугие узлы и притворились мертвой органикой. Они ждали. Они знали, что их ищут, и спрятались. Это было не просто программирование — это был инстинкт выживания, вшитый в молекулы.

Мы начали всё по новой.

Четвертый день, пятый, шестой… Это превратилось в рутину. Утром — сканирование. Днем — синтез новых нанитов под, казалось бы, бесконечно мутирующий шифр Врага. Вечером — терапия. Мы играли в кошки-мышки с инопланетной заразой внутри человеческого тела.

— Она как луковица, — мрачно заметил Дрейк на шестые сутки, глядя, как манипуляторы в очередной раз вводят в шею Элисы светящийся раствор. — Снимаешь один слой дерьма, а под ним еще два, и от всех хочется плакать.

Но к концу седьмого дня Зета замолчала надолго. Я чувствовал, как она прогоняет терабайты данных через свои симуляции.

«Макс», — наконец прозвучало в голове. — «Чисто. На этот раз — абсолютно. Я проверила каждый нуклеотид. Активность „красного“ кода нулевая. Спящих агентов нет. Только человек и наследие Корабля».

— Ты уверена?

«Вероятность ошибки — 0,00001%. Это предел моих вычислительных мощностей».

Я выдохнул, чувствуя, как напряжение, державшее меня в тисках всю неделю, немного отпускает.

— Будим.

Мы собрались в медблоке. Дрейк стоял у входа, прислонившись плечом к косяку. Его автомат висел на шее, руки скрещены на груди, но я видел, как его палец подрагивает рядом со спусковой скобой. Кира сидела за консолью, её лицо было бледным, но сосредоточенным. Я встал прямо напротив капсулы, положив ладонь на рукоять «Аргуса».

Если мы ошиблись, если она проснется и решит призвать своего «папочку» из подвала — у нас будет секунда, чтобы превратить её в пар.

— Начинай, — кивнул я.

Кира коснулась сенсоров.

— Слив питательного раствора. Деактивация стазис-поля. Запуск стимуляции коры головного мозга.

Капсула зашипела. Уровень голубоватого геля начал падать, открывая бледную, мокрую кожу. Элиса выглядела пугающе хрупкой. Ребра выпирали, ключицы торчали острыми углами — даже усиленное питание не могло полностью компенсировать ту войну, что шла внутри неё.

Жидкость ушла в дренаж. Стекло крышки с тихим гудением поползло вверх.

В медблоке повисла тишина, нарушаемая только влажным хлюпаньем и тихим гудением приборов.

Спустя долгих трех минут, Элиса сделала вдох.

Это был страшный звук — резкий, судорожный всхлип, словно утопленник, которого вытащили на берег. Её тело выгнулось дугой, она закашлялась, выплевывая остатки геля из легких.

— Дыши, — тихо сказала Кира, не вставая с места, но держа наготове инъектор. — Просто дыши.

Элиса упала обратно на ложемент, её грудь ходила ходуном. Веки дрогнули. Раз, другой. И открылись.

Я ждал фиолетового огня. Ждал безумия. Ждал крика, от которого лопнут барабанные перепонки.

Но её глаза были… обычными. Темно-карие, почти черные, с расширенными от шока зрачками. Никакого свечения. Никакой магии. Просто глаза испуганного человека.

Она медленно села, обхватив себя руками за плечи. Её била крупная дрожь — то ли от холода, то ли от отходняка после недельной комы.

Она была абсолютно голой, мокрой и беззащитной, но в этот момент я смотрел на неё не как мужчина, а как сапер смотрит на разминированную бомбу.

Она моргнула, фокусируя взгляд. Сначала на Дрейке, потом на Кире. И, наконец, на мне.

Она смотрела долго. Её взгляд скользил по моему лицу, по броне, по оружию. В её эмоциях, которые я теперь чувствовал отчетливо, царил хаос. Страх, дезориентация, голод… и что-то еще. Что-то похожее на глубокое, ошеломляющее удивление.

— Что вы со мной сделали? — голос у неё был скрипучим, как несмазанная петля.

Я не убрал руку с оружия.

— А что не так? — спросил я как можно нейтральнее. — Что ты чувствуешь?

Она подняла руки к лицу. Посмотрела на свои ладони. Сжала и разжала пальцы. Потом медленно провела руками по мокрым волосам, словно проверяя, на месте ли голова.

— Я… — она запнулась, словно подбирая слова к языку, на котором давно не говорила. — Я на всё смотрю… нормально.

— Нормально? — переспросил Дрейк, делая шаг вперед. — Это как? Без желания испепелить нас взглядом?

Элиса перевела на него взгляд.

— Раньше… — она сглотнула. — Раньше я еле сдерживала злобу. Она была везде. Как шум в ушах. Как красный туман. Я смотрела на вас, на стены, на небо — и видела только мишени. Я хотела всё уничтожить. Убить. Разорвать. Это не было моим желанием, это было… приказом. Он звучал в каждой клетке. «Убей. Уничтожь. Очисти».

Она замолчала, глядя в одну точку.

— А сейчас? — тихо спросила Кира.

— А сейчас… — Элиса подняла глаза, и в них стояли слезы. — Тишина. В голове тишина. Я вижу тебя, вижу его… и я не хочу вас убивать. Я просто… вижу.

Она шмыгнула носом, и эта простая, детская реакция сказала мне больше, чем любые показания сканеров.

— Вот так новость, — буркнул я, наконец убирая руку с рукояти дробовика.