По толпе знати прокатился ропот.

— Вы, — Владимир повернулся к знати, — вы, гордящиеся своими древними родами, вы, считавшие нас варварами, — вы нарушили закон. Закон божий. Закон человеческий. Вы ударили в спину. Вы думали, что мы не узнаем. Вы думали, что мы простим.

Он шагнул вперёд, и его лицо исказилось.

— Вы ошиблись.

Он снова повернулся к толпе горожан.

— Я не хотел этого. Клянусь Богом, не хотел. Я хотел мира. Но когда мне плюют в лицо, я не подставляю другую щёку. Я вырываю язык.

Он перевёл дух и заговорил снова — обращаясь уже не только к знати и жителям, а еще и к своей дружине, стоявшей вдоль стен.

— Слушайте меня, мои воины. Слушайте меня, люди Херсонеса. Слушай меня, Бог на небесах.

Он поднял руку, и на площади стало совсем тихо.

— Именем закона, который я чту, именем справедливости, которую я творю, именем моего убитого сына, я, Владимир, князь киевский, объявляю свой суд.

Он обвёл взглядом сбившихся в кучу знатных.

— Все мужчины этого города, носящие знатное имя, — приговариваются к смерти. Вы умрёте сегодня, на этой площади, перед теми, кого вы презирали.

Он перевёл взгляд на женщин и детей.

— Ваши жёны и дети — не умрут. Но разделят ваш позор. Они будут проданы в рабство. На рынках Итиля, Константинополя, Сугдеи — везде, куда заходят купцы, будут знать: вот они, семьи тех, кто предал своего князя.

Он опустил руку.

— Приговор окончательный. Обжалованию не подлежит.

Площадь взорвалась криками. Женщины рыдали, мужчины пытались вырваться, но дружинники держали крепко. А Владимир уже повернулся к главе городской стражи — тому сутулому греку, что опознал убийцу.

— Ты. Ты знаешь их всех. Ты поведёшь моих людей. Каждый дом, каждый подвал, каждая щель — вы прочешете весь город. Ни один знатный не уйдёт. Отвечаешь головой.

Грек закивал, захлёбываясь словами благодарности. Владимир, не глядя на него, сошёл с помоста.

Сергей стоял у стены и смотрел. Вмешиваться он не собирался.

Глава 12

Расчет

Казнь состоялась тут же. И если с убившим купца на пиру действовали мечом — быстро, почти милосердно, — то здесь варианты были разными. Часть, тех что помладше, действительно обезглавили. Им позволили умереть стоя, с честью. Остальным — нет. Несколько десятков удавили верёвками, развесив тела по всему периметру площади. Тех, кого сочли главными зачинщиками, посадили на колья, расставленные вдоль набережной. Крики их были слышны даже здесь, на площади, но толпа молчала.

Сергей не считал. Да и какая разница. Казнили очень многих. Очень.

Саму же убийцу, дочь стратига, увели к князю. Двое гридей поволокли её в акрополь, и она шла, не сопротивляясь, всё с тем безразличным выражением лица. Сергей проводил её взглядом и отвёл глаза. Он не хотел думать, что ждёт эту девушку. Не из жалости — просто не хотел.

Владимир, каким бы он ему «другом» ни назывался, в первую очередь был тем, кем был. Насильник, взявший Рогнеду силой на глазах у её родителей. Братоубийца, заколовший Ярополка в собственном шатре. Язычник, приносивший людей в жертву своим кровавым богам на холме у терема.

Да, он крестился. Да, он строил церкви и раздавал милостыню. Но внутри, под слоем христианской позолоты, сидел тот же варяжский конунг — жестокий, мстительный, не прощающий никого и ничего. И сейчас этот конунг проснулся.

* * *

С площади Сергей с генералом и остальными девятиэтажниками вернулся на корабль. Шли молча. Даже Колян, обычно находивший повод для шутки в любой ситуации, молчал и смотрел под ноги. В каюте для особо важных римских персон — а теперь генеральской — собрались все, кто был на берегу. Максимов, Дронов, Бородин, Сергей, Артём, ещё несколько человек. Расселись на лавках, на рундуках.

Да, они уже привыкли к здешним нравам. Привыкли к смерти. За эти полтора года навидались такого, что иному ветерану хватило бы на три жизни. Но то, что происходило на площади, выбило из колеи всех без исключения.

Впрочем, собрались они не за этим.

Генерал хмуро обвёл всех взглядом.

— Вы представляете, что теперь будет?

Присутствующие молчали. Дронов хмыкнул, покачал головой. Бородин пожал плечами. Артём, сидевший в углу, просто смотрел в пол. Сергей поднял глаза.

— Что?

Максимов откинулся на спинку стула, побарабанил пальцами по столу.

— До сих пор Владимир был для них освободителем. Тем, кто снизил налоги, раздал земли, наказал обидчиков. Его боялись, но боялись как справедливого князя — уважительно, с оглядкой на его дружину и наши пушки. Теперь всё иначе. Теперь он — каратель. И страх, который он внушит, будет основан не на легендах о «гремящем огне». Не на слухах. А на том, что люди видели собственными глазами. На кольях. На верёвках. На телах, которые еще долго будут висеть на площади.

Он помолчал, взял трубку, но набивать не стал.

— Это переломный момент. Для города, для князя, для нас. Обратной дороги нет. Теперь нас будут бояться по-настоящему, и не как непонятную силу из-за моря. А как тех, кто стоит рядом с человеком, способным на такое. Про Калигулу слыхали?

Все молчали. Генерал хмыкнул и продолжил:

— Был в Риме такой император. Казнил ради смеха, назначал коня сенатором. Но Владимир переплюнет любого Калигулу. Потому что тот был псих, а этот — нет. Этот всё делает с холодной головой. И вот что я вам скажу: сегодня мы стали личными врагами василевса. Не политическими противниками — личными. И не только его. Всех, кто его хоть как-то сдерживал, всей его оппозиции.

Он обвёл взглядом собравшихся.

— Раньше в Константинополе были силы, которые не давали императору полностью переключиться на нас. Патриции, синклит, церковники. Они интриговали, мешали, тянули одеяло на себя. Но теперь — теперь они увидят эти колья. Увидят, что русский князь делает с их знатью. И страх перевесит всё. Они сами придут к василевсу и скажут: делай что хочешь, дай нам только защиту от этих варваров. Оковы спадут. Все сдерживающие центры, вся оппозиция — они растворятся в этом ужасе.

Он закурил, выпустил дым.

— И тогда к нашему дому придёт не три десятка кораблей. А триста. Не две тысячи тяжёлой пехоты, а двести тысяч. Василевс для этого заключит мир с теми, с кем воюет сейчас. С болгарами. С арабами. Отдаст им всё, что попросят. И все освободившиеся силы, все легионы, весь флот — всё это он направит сюда. Потому что теперь это не вопрос политики. Это вопрос мести и выживания.