А пока… Я подняла ладони и погладила гнедую морду.

— Спасибо. Спасибо тебе…

От третьего «спасибо» меня прорвало.

Не рыданиями, а какой-то горячкой: сдавленной истерикой, которой я за собой не помнила. Слез удалось избежать, но, обняв его могучую шею, уткнувшись лицом в гриву, успокоиться не получалось долго.

Сейчас я понимала одно – если бы не этот конь и его смелость, нас с Гулей уже не было бы в живых. Ничто ведь не мешало ему последовать примеру кобылы, удрать и не подставляться…

— Айше, – тихо позвала Гуля.

Я развернулась к ней, отчего-то стыдясь собственного поведения.

— Ну зачем ты поднялась! – начала ругать ее по инерции, но тут же осеклась.

Она стояла на коленях, держась за правый бок. Лицо заметно посерело, губы дрожали.

— Мне больно.

И на этом слове из ее рта струйкой потекла кровь.

Глава 20

— Не двигайся!

Я метнулась к ней быстрее, чем успела обдумать ситуацию: подхватила под мышки и усадила на пятую точку. Ложиться ей нельзя – в таком положении у нее было меньше риска захлебнуться.

Гуля качнулась вперед, отчего по губам скатилась вторая струйка.

— Сплюнь кровь. Слышишь?

Придерживая за подбородок, я осторожно повернула ее голову набок, укладывая себе на плечо. Вытерев ей лицо рукавом, не заметила, как привычная врачебная оценка перекрыла во мне остальные эмоции. Думать было страшно, но выводы, сколько от них ни прячься, вертелись в уме.

— Как же ты так упала, Гуленька? – тихо ворчала я.

И ответов не ждала – кровь говорила вместо нее: тягучая, темная. Такая не могла идти изо рта вследствие прокуса щеки либо языка.

Нет, причина была в другом.

Руки уже потянулись к животу Гульнары: поднять рубаху, пропальпировать повторно. Еще немного, и я бы действительно оголила кожу, пытаясь найти то, что упустила раньше. Но в какой-то момент движение оборвалось, остановилось само собой, и меня накрыло оцепенением.

Дополнительное обследование ничего не даст.

Да, я могла не заметить травму при первом осмотре по ряду причин, но даже если ее удастся найти сейчас, что с того? Только зазря тревожить Гулю: укладывать на спину, делать ей больно. И все ради диагноза, который и так был мне известен.

Это либо травма печени, либо разрыв селезенки, либо повреждение крупных сосудов брюшной полости…

Да и какая теперь разница?

Гуля истекала кровью. И я ничем не могла ей помочь.

— Дыши потихоньку…

Проверив пульс, я крепче сжала ее запястье. Он уже не просто частил, а уходил вверх, становился слабым, нитевидным. И не обманывал, как и внешний вид девчонки: бледность, спутанность во взгляде, ее страх.

— Айше.

— Тише. Я рядом.

— Что делать-то? – привычно завела она, закашлявшись.

На мою ладонь опять брызнула теплая жидкость. Но закончить фразу я ей не позволила – шикнула, просто потому что не была в состоянии услышать вопрос во второй раз.

— Не бойся.

— Помоги. Мне больно.

— Отдыхай, Гуля, – вместо честного «не могу» вырвалось у меня. – Поспи, пожалуйста. Скоро пройдет.

И ведь я ей не врала. Через десять-пятнадцать минут действительно все пройдет. Закончится.

Даже будь тут под рукой медицинская укладка со всем содержимым, ни я, ни бригада скорой помощи не изменили бы положения дел.

От этой мысли меня передернуло.

— Айше.

— Тише, – но Гуля снова ушла в полуобморок, прикрыв глаза.

«— Смотри!– вдруг ударило мне в уши –Смотри, иначе я заставлю…»

— Сволочь! – я и сама не поняла, к кому обращалась. – Чего ты хочешь? Куда смотреть!?

Позади протяжно заржал Ветерок, и меня вновь подбросило.

— Да пошел ты, Борчи! Зараза…

Но этот всплеск злости ничего не дал, кроме секундной разрядки.

Чертов старик не ответил ни наяву, ни в мыслях. Передо мной была все та же степь: конь, умирающая девочка на моих руках и небо. Хмурое. Холодное. А ведь недавно припекало солнце.

Гуля повторно задергалась: ей уже не хватало воздуха. Дыхание сделалось рваным, поверхностным. Тело же как-то разом обмякло, показалось вдвое тяжелее.

— Все будет хорошо… – прошептала я, прекрасно понимая, что она уже не слышит. – Я попробую тебе помочь.

Обязательно попробую. Если именно этого добивался Борчи, я пойду до конца. Буду смотреть.

Знать бы еще, куда? И как? Ведь точно не глазами врача.

Зажмурившись, я сознательно оттолкнула от себя то, что служило защитой: логику, расчет, привычку объяснять мир наукой. Да, скептицизм помог мне не сойти с ума, выжить в чужом прошлом, но сейчас он только мешал.

В первые минуты ничего не происходило, хоть у меня и болели веки, так сильно я жмурилась. Внутри поднимался протест, и неизвестно, что бы случилось первым: истерика либо поток ругани в адрес Борчи, если бы не мое упрямство.

Нет,зрячейя не стала. Но все же что-то уловила: то ли прикосновением к затылку, то ли ветром.

Запах… Сырой и тяжелый запах земли.

Он всплыл резко, будто чья-то рука размазала по лицу влажный