— Мария Игнатьевна? — предположил Алексей.

— Слишком удобно.

— Мой клубный лакей однажды сказал мне: всё самое важное в доме всегда оказывается либо слишком удобно, либо слишком поздно.

— Ваш лакей философ.

— Он крал у меня сигары семь лет и так ни разу не попался. Имеет право.

Елизавета поймала себя на том, что почти улыбается. Не потому, что разговор был лёгким. Просто усталость иногда даёт человеку странную милость — возможность на секунду забыть, что всё вокруг построено на смерти.

Следующее нашли уже вместе.

За задней стенкой шифоньера, куда Лиза, очевидно, редко складывала действительно нужные вещи, обнаружилась плоская холщовая папка. Не очень хорошо спрятанная — скорее от беглого взгляда, чем от целенаправленного поиска. Внутри лежали письма. Много. Одни без конвертов, другие со сломанными печатями, третьи сложены так часто, будто их перечитывали до изнеможения.

Елизавета развязала тесёмку и вынула первое.

Почерк мужской. Нервный. Быстрый.

«Вы требуете невозможного. Я уже заплатил за молчание больше, чем стоила бы вся ваша лавка. Если это не прекратится, я буду вынужден обратиться к людям, которые умеют решать подобные вопросы не бумагой».

Без подписи.

Она молча передала письмо Алексею. Тот прочёл, лицо его осталось спокойным, но взгляд стал тяжелее.

— Сколько таких? — спросил он.

Елизавета вынула второе письмо.

«Вы не понимаете, во что вмешались. Княгиня не спасёт вас, если вы решите сыграть сразу против нескольких домов. Сожгите список и возьмите то, что вам дали».

Третье:

«Я согласна на прежние условия, но только при личной встрече. Больше через слуг не передавать».

Женская рука. Неровная. Сильный нажим на словах «через слуг».

Четвёртое оказалось страшнее всех именно своей будничностью.

«Воронцова, вы глупее, чем кажетесь. Вам следовало быть аптекаршей и не воображать себя судьёй. В следующий раз вместо денег получите воду».

Елизавета замерла.

Воду.

Слово вспыхнуло внутри так, будто кто-то произнёс его вслух над самым ухом. На мгновение запах Мойки, ледяной, тёмный, живой, вернулся так резко, что ей пришлось сесть.

Алексей увидел это мгновенно.

— Что?

Она передала ему письмо. Он прочёл, не спуская глаз с последней строки.

— Значит, это было предупреждение не фигурально, — сказал он.

— Или обещание.

Ей казалось, что она давно уже примирилась с мыслью: Лизу, возможно, пытались убить, а Елизавета попала именно в этот момент, на краю чужой смерти. Но письмо делало всё более личным, почти отвратительно ясным. Кто-то не просто угрожал. Кто-то заранее предупреждал, чем закончится неповиновение.

Она вытащила следующий лист.

Этот оказался самым аккуратным. Почерк почти каллиграфический, женский, холодный.

«Вы ошибаетесь, считая, будто княгиня станет вам защитой. Для таких, как мы с вами, защитой бывают только деньги. Если хотите выжить, приходите одна. Как прежде».

Ни имени. Ни подписи. Но от письма тянуло тем же, чем от женщины под вуалью: скрытой уверенностью человека, который слишком долго разговаривал с другими с позиции силы.

— Это может быть она, — тихо сказала Елизавета.

— Женщина в вуали?

— Или кто-то с тем же тоном. Видите? «Как прежде».

Алексей протянул руку за письмом, и их пальцы снова соприкоснулись — мимолётно, совсем чуть-чуть. Но после последних дней даже такие касания уже не были пустой случайностью. Они оба это знали и оба делали вид, что нет.

— Значит, Лиза встречалась с ней регулярно, — сказал он.

— И не только с ней.

Писем было больше двадцати. Не все одинаково важные, не все понятные сразу. Некоторые говорили только о деньгах. Некоторые — о встречах после вечерни, о передаче списка, о страхе перед «старой книгой», о том, что «княгиня опоздала и теперь нас уже не спасёт». Одна короткая записка, написанная почти по-мужски твёрдо, содержала лишь три слова:

«Ты тоже в списке».

Елизавета перечитала её дважды.

— Что именно в списке? — спросил Алексей.

— Раньше я бы подумала — в списке на деньги. Теперь уже не уверена.

Он не стал возражать.

Чем дольше они читали, тем отчётливее проступал неприятный узор. Лиза не была ни невинной аптекаршей, случайно втянутой в чужие грехи, ни простой вымогательницей, охотившейся за чужими кошельками. Всё было хуже и запутаннее. Она знала слишком многое. Держала у себя какие-то списки. Брала деньги. Назначала встречи. Переговариваясь то с княгиней, то с кем-то из тех, кого эта княгиня боялась. Возможно, сперва продавала молчание. Потом пыталась продавать правду. А потом кто-то решил, что дешевле будет утопить её.

— Она играла на нескольких сторонах сразу, — сказал Алексей наконец.

— Или пыталась выбраться из игры, уже не понимая, кому можно продать выход.

— Для аптекарши это плохой способ сменить занятие.

— Для князей, как я успела заметить, тоже.

Он взглянул на неё — устало, почти мрачно. Но без злости.

— Вы всё ещё думаете, что я могу быть в числе заказчиков?

— Да.

— Прекрасно.

— А вы всё ещё допускаете, что я — не только чужая в этом теле, но и возможная наследница её долгов.

— Тоже да.

— Вот и договорились.

Однако за этой сухой откровенностью уже не стояла вражда в прежнем виде. Скорее страшноватое удобство двух людей, которым не нужно друг другу нравиться, чтобы оставаться рядом.

Последний конверт лежал на самом дне папки. Более плотный, с потускневшей синей печатью, уже сломанной. Внутри оказался не лист, а два.

Первый — короткая записка от самой княгини.

«Не смей более брать у них деньги. Если ты права, мы найдём иной способ. Если неправа — ты уже заплатила достаточно. Приезжай немедленно и принеси всё, что у тебя осталось».

Внизу стояла подпись: Оболенская.

Елизавета прочитала записку вслух. Алексей прикрыл глаза на секунду, словно именно этого голоса от тётки и ожидал: властного даже на бумаге.

— Значит, княгиня знала, что Лиза берёт деньги, — сказала Елизавета.

— И всё же продолжала работать с ней.

— Потому что Лиза была слишком полезна.

— Или слишком опасна, чтобы бросить без присмотра.

Она перевернула второй лист.

Здесь не было подписи, только дата — за два дня до падения в воду — и слова, написанные тем самым ровным, холодным почерком:

«Ты заигралась. Если придёшь к княгине с портретом, умрёшь раньше, чем откроешь рот».

Елизавета перечитала медленно.

— С каким портретом?

Алексей взял лист у неё из рук.

— В тёткином доме пропал один миниатюрный портрет, — сказал он после паузы. — Небольшой овальный медальон с изображением моего покойного двоюродного деда. Ничего выдающегося, но тётка держала его не в семейной гостиной, а в своём кабинете, под замком.

— Почему?

— Она считала, что именно с его смерти всё и началось.

— То есть портрет мог быть не памятью, а тайником?

Он медленно