прилавке, стараясь не выдать, как неприятно ей слышать это признание. Не потому, что он ошибся. Потому что его ошибка была из тех, что стоят людям жизни.

— Вы не привыкли, что вам лгут в лицо без страха, — сказала она.

— Привык. Но не всегда вовремя вспоминаю, что в этом деле мне лгут и свои, и чужие одинаково охотно.

В лавке на мгновение воцарилась тишина. За окном скрипнули сани. Кто-то позвал мальчишку. В обычный день это было бы обычным утром. Теперь всё звучало чуть иначе — как декорации к разговору, в котором ещё только предстояло назвать самое неприятное.

Алексей оглянулся на закрытую дверь, потом на занавеску за стойкой.

— Нам лучше поговорить не здесь.

— У вас в доме? После последнего раза?

— Нет. В каретном сарае за старым флигелем на Лиговке. Дом не мой. Там тихо.

— И вы уверены, что это не очередная ошибка усталого человека?

Он выдержал её взгляд.

— Нет. Но из всех мест, где нас могут подслушать, это пока худшее для врагов и лучшее для нас.

Она понимала, что согласие — уже шаг. Но отказаться значило остаться в аптеке с тем же количеством вопросов и с каждым часом худшей защитой.

— Параска, — позвала Елизавета.

Та появилась почти мгновенно, будто всё это время стояла за занавеской, не дыша.

— Я отлучусь, — сказала Елизавета. — До вечера. Дверь держи открытой, но никого в заднюю комнату не пускай. Если придут из полиции — скажешь правду. Если из дома Оболенских — ничего, кроме того, что я уехала по делу.

Параска открыла рот, чтобы спросить, по какому именно делу, увидела лицо князя и тут же передумала.

— Как скажете, барышня.

На Лиговке пахло мокрым снегом, углём и конским потом. Старый флигель, куда привёз её Алексей, стоял в глубине двора, чуть в стороне от дороги. Каретный сарай давно не использовали по назначению: внутри было пусто, только у стены лежали сложенные в ряд доски, да в углу стояла треснувшая бочка. Здесь не было уюта, не было света красивых комнат, но была редкая для последних дней возможность говорить без прислуги, родственников и вежливой лжи.

Елизавета осталась стоять. Алексей тоже не сел.

— Итак, — сказала она. — Вы хотели рассказать то, что не можете произнести в аптеке.

Он не сразу начал.

Сначала снял перчатки. Положил их на старый ящик. Провёл ладонью по волосам — жест, который она прежде у него не видела. Не от тщеславия. От усталости.

— Моя тётка действительно вела частное расследование, — сказал он наконец. — Не один день и не одну неделю. Несколько месяцев. Возможно, дольше.

Елизавета не шелохнулась.

— Против кого?

— Сперва — против одного человека. Потом — против нескольких. Затем она перестала различать границы между семьёй и теми, кто с нею связан.

— Что её насторожило?

— Смерть моей двоюродной сестры два года назад, — сказал Алексей. — Формально — воспаление лёгких после простуды. Врач настаивал, что при её слабом здоровье это неудивительно. Но тётка не поверила. Потом умер её старый управляющий. Потом один из кредиторов дома, человек скверный, но полезный. Тоже вдруг и будто бы своим чередом. Тогда тётка начала собирать заметки.

— И пришла к аптекарше?

— Не сразу. Сначала к юристам, докторам, старым знакомым. Но там ей отвечали одно и то же: возраст, слабость, дурная кровь, нервы. А потом кто-то намекнул ей, что некоторые дома в Петербурге давно решают сложные вопросы не в гостиных и не в судах.

— А в аптеках, — тихо сказала Елизавета.

— В аптеках. Через составы, которые лечат до тех пор, пока однажды не добивают.

Он произнёс это спокойно, но голос его стал глуше. Видимо, сам давно носил эту мысль в себе, не позволяя ей стать окончательной.

— Почему вы не сказали раньше? — спросила Елизавета.

— Потому что тогда вы бы решили, что я подталкиваю вас к нужной мне версии.

— А теперь?

— Теперь вы и так знаете достаточно, чтобы не нуждаться в моей версии.

Это было жестоко, но верно.

Она медленно прошлась вдоль стены, чувствуя под ногами слежавшуюся солому и пыль. Значит, княгиня действительно шла не наугад. Значит, её записки, тетради, чёрная книга и Лиза Воронцова были частями одного настоящего расследования. Не женской истерики. Не старческой подозрительности. Реального поиска.

— Вы сказали: сначала один человек, потом несколько. Кого она подозревала в семье? — спросила Елизавета.

Алексей поднял на неё взгляд.

— Меня. Дмитрия. Марию Игнатьевну. И себя саму — в том смысле, что слишком долго не видела очевидного.

— А вне семьи?

— Поверенного Астахова. Одного из врачей. Человека из клуба на Литейном. И… — он помедлил, — вашу предшественницу.

Елизавета остановилась.

— Лизу Воронцову?

— Да.

Несколько секунд в сарае было слышно только, как за стеной бьёт копытом лошадь в соседнем дворе. Потом Елизавета сказала:

— Вы давно это знали?

— Догадывался. Но доказательств не имел.

— И всё равно привели меня в это дело.

— Вас не нужно было приводить. Вы уже были внутри него с той ночи, когда тётка оставила записку и когда кто-то попытался вас утопить.

Он был прав и этим снова раздражал.

— Что именно тётка думала о Лизе? — спросила она.

— Что Лиза могла сперва помогать ей, а потом начать играть сразу на двух сторонах. Или на трёх.

Елизавета почувствовала, как внутри поднимается не страх даже, а тяжёлое, почти оскорблённое недоверие к самой ткани происходящего. До сих пор Лиза оставалась для неё загадкой — упрямой, скрытной, осторожной женщиной, возможно запутавшейся. Но шантажисткой?

— На чём основано это подозрение? — спросила она.

Алексей вынул из внутреннего кармана сложенный лист и подал ей.

Это была копия. Не оригинал. Чужая, торопливая рука переписала несколько строк с какого-то другого документа.

«Если аптекарша снова потребует денег, это будет последним доказательством её ненадёжности. Она знает слишком много и напоминает об этом слишком умело».

Подписи не было. Только дата двухмесячной давности и помета рукой княгини: «Хранить отдельно».

— Это писала ваша тётка?

— Помета — её. Сам текст, вероятно, прислал кто-то из доверенных лиц. Или тот, кто хотел подбросить ей нужную мысль.

— То есть доказательство слабое.

— Да.

— Тогда почему вы сами так легко в него поверили?

Он ответил не сразу.

— Потому что за месяц до смерти тётки из дома исчезла сумма наличными, о которой знали только трое. Тётка, я и человек, которому она собиралась платить за сведения. Деньги не нашли. А через два дня Лиза Воронцова впервые пришла к тётке не в торговый час и не с посыльным — лично, вечером.

Елизавета медленно опустила лист.

— И этого хватило, чтобы