Она посмотрела на него и вдруг отчётливо поняла: этот тон больше не был тоном наследника, снисходящего к аптекарше. И не тоном мужчины, решившего опекать женщину. Это был тон партнёра по опасности, который всё ещё не доверяет, но уже внутренне включил её в расчёт собственной жизни.

А значит, ошибка теперь станет для них общей.

Когда они вышли из сарая, снег снова начинал идти — мелкий, сухой, похожий на пепел. Елизавета шагнула к экипажу, и в этот миг Алексей придержал её за локоть, не останавливая, а лишь предупреждая о скользкой доске у порога. Прикосновение длилось меньше секунды. Но она почувствовала его слишком ясно.

Он отпустил руку сразу.

Оба сделали вид, что ничего не произошло.

К аптеке они приехали уже в ранних сумерках. Параска, увидев их вместе, мгновенно исчезла в глубине лавки с выражением лица, в котором смешались страх, любопытство и решимость всё потом пересказать самой себе десять раз.

Елизавета прошла за прилавок, открыла нижний ящик, потом второй, потом третий. Вынула старые счета, тетради, пустой мешочек, коробку для сургуча. Алексей стоял рядом молча, не мешая и не помогая, и это молчание было ценнее любой суеты.

Наконец она нашла то, что искала.

Тонкую тетрадку в серой обложке без надписи. Не аптечную книгу. Не счёт. Не рецепт. Внутри не было ни дат, ни составов. Только фамилии и короткие цифры рядом. Некоторые имена перечёркнуты. Некоторые обведены кружком. А на последней странице — единственная фраза, написанная рукой Лизы Воронцовой:

«Если они не заплатят в третий раз, отдам список княгине».

Елизавета медленно подняла глаза на Алексея.

— Ну что ж, — сказала она очень тихо. — Похоже, ваша тётка была права хотя бы в одном.

— В чём именно?

Она положила тетрадь на стол между ними.

— В том, что сама Лиза Воронцова до своей «смерти» вполне могла быть шантажисткой.

Глава 9

Живая и мертвая

Слова в серой тетради не выглядели особенно страшными.

В них не было ни крови, ни крика, ни торжественной злобы. Всего лишь сухая, деловая запись человека, который давно привык считать чужой страх одной из возможных статей дохода.

«Если они не заплатят в третий раз, отдам список княгине».

Именно эта сухость и делала её почти невыносимой.

Елизавета стояла у стола, положив пальцы на обложку, будто могла удержать смысл внутри бумаги и не дать ему окончательно расползтись по комнате. За окном уже совсем стемнело; на стекле лежал мутный отблеск фонаря, в аптеке пахло лекарственными травами, холодом и тем странным, новым напряжением, которое возникало всякий раз, когда она оказывалась слишком близко к чужой жизни, в которой теперь жила.

Алексей стоял напротив. Он не тянулся к тетради, не требовал немедленно её объяснить, не пытался использовать находку как доказательство собственной правоты. Просто смотрел на неё так, будто понимал: сейчас важнее не бумага, а то, как именно она будет прочитана.

— Это ещё не доказательство, что Лиза вымогала деньги по собственной воле, — сказала Елизавета.

— Нет, — согласился он. — Но это доказательство, что она понимала цену тому, что знала.

— Или хотела, чтобы кто-то именно так подумал.

— Вы и это допускаете?

— Я теперь допускаю всё, что не противоречит жадности, страху и плохим семьям.

Он чуть заметно выдохнул — не смешок, не одобрение, просто короткий признак жизни в человеке, который последние дни слишком часто выбирал между мёртвыми и лживыми.

— Тогда давайте рассматривать это как рабочую версию, — сказал князь. — Лиза знала слишком много. Кто-то ей платил. Потом перестал. И она решила, что у неё есть ещё один рычаг — княгиня.

— Или княгиня сама попросила список, а Лиза тянула время и деньги.

— Тоже возможно.

Елизавета снова опустила взгляд на тетрадь. Почерк был тем же — чётким, сдержанным, чуть резким. Уже знакомым. Почти раздражающе знакомым. С каждым днём она всё лучше узнавала руку женщины, чьё тело носила, и всё меньше понимала саму эту женщину.

— Здесь должны быть и другие следы, — сказала она. — Если Лиза держала деньги, встречи и имена отдельно от аптечных книг, одной тетрадью она не ограничилась бы.

— Вы хотите искать сейчас?

— А вы предлагаете лечь спать и дождаться, пока кто-то снова опередит нас?

Он взглянул на её плечо — то самое, которое она всё ещё берегла после ночного нападения.

— Я предлагаю вам хотя бы не падать от усталости во время обыска.

— Я не падаю.

— Пока.

Она бы ответила резче, но усталость действительно начинала работать против неё. Не как слабость характера — как физическая граница. Мир становился чуть более хрупким по краям, мысли чуть острее и одновременно тяжелее. Именно в таком состоянии люди и совершают ошибки, после которых уже не исправляются.

Елизавета отодвинула тетрадь.

— Полчаса, — сказала она. — Чай, свечи, порядок на столе. А потом ищем дальше.

Алексей кивнул так, словно именно этого решения и добивался, только не хотел произносить первым.

Параску отпустили рано. Та, узнав, что князь остаётся, побледнела, но спорить не стала. В её взгляде мелькнуло не только любопытство, но и почти суеверная тревога: будто дом, где ночью пролилась кровь, а вечером остался мужчина из княжеского рода, уже слишком далеко ушёл от простой человеческой жизни.

Когда дверь за ней закрылась, аптеку накрыла тишина — не глухая, как в первую ночь, а плотная, рабочая. За окнами шёл снег. Печь дышала жаром. На столе между ними лежали серая тетрадь, два подсвечника, стопка старых счетов и пустая чашка из-под крепкого чая.

Искать начали не в кладовой и не в кассе.

Елизавета велела Алексею вынуть нижний ящик письменного стола, потом проверить, не разнятся ли толщины досок в комоде у кровати. В прежней жизни она бы, наверное, посмеялась над собой за такую увлечённость тайниками. Но теперь понимала: женщина вроде Лизы Воронцовой не могла жить, держа всю свою опасную жизнь в одной-двух тетрадях. У таких людей всегда есть второе дно, третья полка, четвёртый конверт, о котором никто не должен знать даже случайно.

Первую находку сделал Алексей.

Не письмо. Не деньги. Маленький ключ — тонкий, почти дамский, с потёртым серебряным ушком, — застрявший в щели между задней стенкой комода и ящиком.

— Не аптечный, — сказал он, положив находку на стол.

— И не от входной двери, — ответила Елизавета.

— Значит, от шкатулки. Или ячейки. Или чужой комнаты.

Она взяла ключ и повертела на свету. На ушке была крошечная метка — процарапанная черта и рядом почти стёртая буква «М».

— М, — тихо