— Потому что вы слишком осторожны, чтобы носить опасные вещи ради себя.

Елизавета положила ладонь на ридикюль — естественно, как будто проверяя застёжку. И в этот момент увидела, как у женщины под вуалью едва заметно изменилось дыхание. Не испуг. Узнавание.

Реакция была слишком быстрой для случайной догадки.

— Вы правы, — сказала Елизавета очень тихо. — Есть вещи, которые не следует носить долго.

И открыла ридикюль так, чтобы изнутри мелькнул белый фарфор флакона.

Женщина в вуали не отшатнулась. Но её пальцы, державшие чашку, напряглись сильнее. Дмитрий, уловив направление взгляда, инстинктивно тоже посмотрел вниз.

Это было уже лучше.

— Осторожнее, — произнесла женщина. — Некоторые сосуды не терпят тепла.

Слишком точно.

Елизавета подняла на неё глаза.

— Вы говорите так, будто держали такой в руках.

— А вы — так, будто знаете, что внутри.

— Я знаю достаточно, чтобы не дать этому пролиться.

Женщина улыбнулась одними губами. Изящно. Почти лениво. Только вот чашку при этом поставила слишком быстро, и фарфор звякнул о блюдце.

Дмитрий вскинулся.

— Что у вас там? — спросил он резко.

Елизавета повернулась к нему:

— Боюсь, вам не понравится ответ.

Она вынула флакон — не до конца, лишь наполовину, чтобы все трое увидели. Белый фарфор с синей росписью. Обычный для непосвящённых. И слишком узнаваемый для тех, кто знал.

Дмитрий побледнел. Женщина в вуали, напротив, стала неподвижна. Настолько неподвижна, что только по этому можно было понять: удар попал.

— Где вы это взяли? — спросил Дмитрий.

— Значит, вы узнаёте вещь? — спросила Елизавета.

— Я спрашиваю, где вы её взяли.

Женщина под вуалью вдруг протянула руку — слишком быстро, слишком точно — не к самому флакону, а к её запястью, удерживая.

— Не здесь, — сказала она так тихо, что Дмитрий вряд ли расслышал. — Вы хотите скандала? Или смерти?

Елизавета почувствовала, как внутри всё собирается в холодный, почти радостный узел. Попались. Не на слове, не на прямом признании, но на знании, которого не должно быть.

И тогда она сделала следующий ход.

Будто бы неловко, будто бы от неожиданности выдернула руку. Флакон качнулся, выскользнул, полетел вниз.

Реакция была мгновенной.

Женщина в вуали не попыталась отступить, как сделала бы любая случайная дама. Не закрыла платье. Не ахнула. Она резко выбросила вперёд другую руку, перехватывая флакон за горлышко, причём не голыми пальцами, а через платок, выхваченный из рукава. Именно так, как хватают вещь, которую боятся не разбить даже, а коснуться неправильно.

И сразу отпустила.

Слишком поздно.

Елизавета видела. Алексей, обернувшийся на звук, тоже. Дмитрий — возможно, не понял. Но уже и это было достаточно.

— Благодарю, — сказала Елизавета почти спокойно, принимая флакон обратно. — Вы удивительно опытны для случайной гостьи.

На этот раз женщина под вуалью не ответила. И именно это было лучшим ответом.

Напряжение в воздухе стало почти осязаемым. Двое пожилых господ у окна обернулись. Мария Игнатьевна подняла голову от беседы. Алексей уже шёл к ним — не быстро, не привлекая лишнего внимания, но Елизавета почувствовала его приближение ещё до того, как увидела.

— Что происходит? — спросил он, остановившись рядом.

— Ничего особенного, — сказала женщина под вуалью. — Сударыня Воронцова уронила флакон, а я не дала ему разбиться.

— И сделали это так, будто знали, с какой стороны его можно брать, — негромко заметил Алексей.

Женщина повернула голову к нему.

— В вашем доме, князь, даже помощь уже считается признанием?

— Только слишком точная помощь.

В этот момент всё и сорвалось.

Елизавета не сразу поняла, откуда пришёл толчок. Сначала лишь заметила движение в толпе — быстрое, неправильное, без светской плавности. Потом кто-то с силой задел её плечом, флакон снова качнулся, рядом вскрикнула одна из дам, и сразу же вслед за этим раздался глухой хлопок — не выстрел, а скорее удар тяжёлым предметом о дерево.

Она обернулась.

Молодой офицер, которого она видела у рояля, стоял с застывшим лицом и пустой рукой, а между ним и Елизаветой уже оказался Алексей. Он успел шагнуть вперёд в тот самый миг, когда офицер рванулся через толпу с коротким тонким ножом.

Нож вошёл Алексею под рёбра, сбоку, не глубоко, но достаточно.

Всё произошло за один удар сердца.

Офицера тут же смяли — кто-то из мужчин навалился сзади, кто-то выбил оружие, женщины закричали, рояль жалобно звякнул от случайного толчка, кто-то звал городового, кто-то доктора. Но для Елизаветы всё это уже ушло куда-то далеко. Остался только Алексей, который ещё стоял прямо, будто тело не успело сообщить ему, что его уже ранили.

Потом он всё-таки качнулся.

— Алексей, — сказала она и только на этом слове поняла, что впервые называет его по имени без внутренней оговорки.

Он посмотрел на неё удивительно спокойно — слишком спокойно для человека с кровью под ладонью. Затем попытался сказать что-то, но вместо слов лишь коротко втянул воздух.

Елизавета уже была рядом. Подхватила его руку, прижала другую ладонь к боку, мгновенно определяя место удара, силу кровотечения, глубину, насколько это можно сделать среди шелка, траура и чужой паники. Кровь шла быстро, но не фонтаном. Значит, шанс есть. Пока есть.

— Не садиться, — сказала она резко, не ему даже, а всем вокруг. — Стул. Чистую скатерть. Горячую воду. Быстро!

На неё уставились так, будто только теперь вспомнили: в центре этой светской катастрофы стоит не просто женщина с дурной репутацией, а человек, который лучше остальных знает, что делать с живым телом и острым железом.

Корсакова здесь не было. Городовые ещё не вошли. Дом растерялся на секунду — и эта секунда стоила дороже любых гербов.

Алексей опустился на стул только когда она сама велела, как именно. Его лицо побледнело, но взгляд остался ясным.

— Флакон, — тихо сказал он, почти у самого её уха.

Даже сейчас.

— К чёрту флакон, — ответила Елизавета.

— Нет. К чёрту не его.

Она поняла. Женщина в вуали.

Подняла голову.

Та уже исчезла.

Офицера, бросившегося с ножом, держали двое мужчин у стены. Он вырывался, хрипел что-то невнятное, но Елизавете было не до него. Всё, что раньше было абстрактной опасной близостью, вдруг стало ужасающе простым: если Алексей сейчас потеряет слишком много крови, если нож задел глубже, если промедлить ещё немного — никакая интрига, никакая чёрная книга, никакая Лиза Воронцова уже не будут иметь значения.

Эта мысль ударила её сильнее, чем сам вид крови.

И именно в эту секунду, прижимая ладонь к его боку, чувствуя, как под пальцами ещё держится его жизнь, Елизавета впервые поняла с абсолютной, пугающей ясностью: она боится потерять его не как союзника.

По-настоящему.