Только кивнул, будто зафиксировал ещё один факт.

— Что нашли у него? — спросил князь.

Елизавета посмотрела на стоящего в двух шагах городового, потом снова на Алексея.

— Не всё скажу при всех.

Он понял сразу.

Позже, когда тело уже накрыли старым покрывалом, городовой составлял грубый протокол, а дворник заколачивал окно доской, Елизавета отвела князя в заднюю комнату. Здесь пахло дымом и лекарствами, и после общей суеты это казалось почти тишиной.

Она вынула из кармана жетон и положила на стол.

Алексей взглянул — и глаза его стали холоднее.

— Откуда это?

— Из кармана нападавшего.

— Вы уверены, что он его носил не как трофей?

— Нет. Но вряд ли наёмник с окраины случайно хранит пропуск в закрытый клуб на Литейном.

Князь взял жетон, перевернул, медленно прочёл надпись. Лицо его сделалось почти неподвижным.

— Вы знаете это место? — спросила Елизавета.

— Знаю.

— Настолько хорошо, чтобы сказать, кто туда ходит?

Он помолчал.

— Настолько хорошо, чтобы сказать: простой человек туда не войдёт и не выйдет оттуда с такой вещью без чужой воли.

— Значит, заказчик не так уж далеко от света, — сказала она.

— Или кто-то хочет, чтобы мы так подумали.

— Вы всё ещё считаете, что мне просто не повезло?

На этот раз он даже не сделал вид, будто не понял упрёка.

— Нет, — сказал Алексей очень тихо. — Теперь я считаю, что вас действительно нужно убрать раньше, чем вы доберётесь до книги или до того, кто ею пользовался.

И это было первым признанием такого рода. Не обтекаемым, не вежливо-осторожным. Настоящим.

Елизавета посмотрела на него долго, почти устало.

— В таком случае, ваше сиятельство, — сказала она, — завтра мы едем на Литейный. Потому что если этот человек умер с жетоном в кармане, кто-то там либо слишком уверен в своей неуязвимости, либо уже знает, что мы идём.

Князь сжал жетон в ладони.

— Да, — ответил он. — И теперь мне это тоже не нравится.

Глава 8

Признание без доверия

К утру аптеку удалось привести в порядок лишь настолько, чтобы она снова напоминала дом, а не место борьбы.

Разбитое окно заколотили досками. Пол отмыли от липкой смеси, крови и разлитого спирта. Полки выпрямили, банки пересчитали, бумаги спасли, где могли. Но порядок был уже не прежний. Он держался на усилии, а не на естественной тишине вещей. В каждой доске, в каждом звоне стекла, в запахе сажи и сырого дерева ещё чувствовалась ночь.

Елизавета почти не спала. Плечо ныло тупо и назойливо, как бывает после удара, который тело сперва пропускает сквозь страх, а потом начинает вспоминать отдельно. На правой ладони кожа содрана, пальцы слушались хуже обычного. Но хуже всего был не ушиб и не усталость — хуже всего было то, что после этой ночи в ней исчезла последняя возможность делать вид, будто угроза всё ещё носит оттенок слуха.

Теперь это была простая, телесная правда. За ней пришли. Не за бумагами. За ней.

Утро в аптеке началось с тех людей, которые всегда приходят первыми не за лекарством, а за новостью. Одна кухарка за порошком от кашля, старик с пустой склянкой, мальчишка от соседки — и все трое, в разной степени неловко, пытались заглянуть за прилавок, на заколоченное окно, на её лицо. Она обслужила каждого без лишних слов, почти жёстко, не давая ни одной фразой превратить своё дело в базар.

Это помогало. Но ненадолго.

К десяти часам в аптеке появился Алексей Оболенский.

Не в том тоне, что прежде — не как человек, пришедший проверить, не как наследник, желающий получить сведения, и не как мужчина, чьё имя само по себе должно открывать двери. Он вошёл так, будто ночь провёл не лучше её и принёс с собой не право, а решение.

Параска, увидев его, исчезла в подсобке с такой скоростью, что даже не попыталась изобразить хозяйственную суету.

— Вам следует лечь, — сказал князь вместо приветствия.

— Вам следует здороваться, — ответила Елизавета.

Он посмотрел на неё чуть дольше, чем требовала вежливость.

— Здравствуйте.

— Уже лучше.

Эта короткая перепалка, почти сухая, вдруг ослабила внутри что-то ненужное. Не настороженность — она осталась. Но хотя бы то мучительное напряжение, которое возникает, когда оба знают слишком многое и всё ещё делают вид, будто могут говорить только о деле.

— У меня есть новости, — сказал он.

— У меня тоже.

— Тогда начнём с ваших.

Елизавета медленно положила на прилавок пустой пузырёк, найденный у мёртвого нападавшего.

— Он носил при себе это, — сказала она. — Остаток состава уже слишком мал, но запах тот же. Если бы вы ещё сомневались, что человек пришёл не из личной ярости, а подстрахованный заранее, можно больше не сомневаться.

Алексей взял пузырёк осторожно, за стекло, как человек, запомнивший её недавний совет не хуже собственных мыслей.

— Корсаков это подтвердит?

Она вскинула глаза.

— Вы уже знаете, что я была у Корсакова.

— Я знаю, что после моей тётки вы неизбежно пойдёте либо к нему, либо в полицию. На полицию вы пока не похожи.

— Вы следите за мной?

— Я слежу за тем, чтобы вас не убили до того, как мы найдём нужного человека.

Он сказал это ровно, но без прежней обтекаемости. И от этого в груди что-то неприятно дрогнуло. Не потому, что ей хотелось слышать подобные вещи. Потому что впервые за всё время он говорил не как владелец положения, а как участник одной опасности.

— Корсаков подтвердил, — сказала она. — Это был тот же класс состава. Или что-то очень близкое.

Князь кивнул, словно ожидал именно этого.

— Тогда мои новости вам тоже не понравятся, — сказал он. — Литейный клуб не отрицает жетон. Но человек, убитый в вашей аптеке, не числится среди членов.

— Гость?

— Возможно. Или прислуга клуба. Или тот, кто получал доступ через чужое имя.

— Иными словами, ничего полезного.

— Напротив. Полезного достаточно, чтобы понять: клуб уже знает, что жетон у нас.

Елизавета молчала несколько секунд.

— Откуда?

— Потому что сегодня утром я сделал глупость, которую мог сделать только очень усталый человек, слишком привыкший действовать открыто в своём кругу.

— Вы пришли с жетоном?

— Я прислал записку одному из старших распорядителей с просьбой о разговоре.

— Блестяще.

— Да, — сказал Алексей без малейшей обиды. — Именно так я это и оценил спустя полчаса, когда мне любезно ответили, что подобной вещи в клубе давно не используют, а сведения о гостях «не могут быть предметом расспросов в частном порядке».

— То есть вам дали понять, что насторожились.

— И что кто-то их предупредил раньше.

Елизавета сложила руки на