и был увенчан конституцией «имперской области». С тех пор французская пропаганда проникала туда совершенно свободно. Франкофильски настроенные нотабли задавали тон, и гражданские власти плясали под их дудочку. Что же касается войска, то ирредентистские круги его только терпели. Вот пример для характеристики положения в имперской области в довоенное время и отношения к нему правительственных органов. Два моих летчика рассказали мне однажды, что в 1913 г. в Мюльгаузене праздновали освящение французского знамени, и им как военным чинам посоветовали в этот день не выходить на улицу, чтобы видом прусской формы не вызвать неудовольствия французов! – Вот при таких условиях и вспыхнул конфликт. Гражданское население грубо оскорбило военных чинов, офицер взялся за оружие – и сразу весь мир завопил о прусском милитаризме. В этот момент, то есть в те дни, когда заграничная печать, а у нас никогда не вымирающие софисты абсолютной справедливости всячески старались дискредитировать в глазах друзей и врагов наш единственный и последний оплот – нашу армию, – я действительно, без должной сдержанности, как меня упрекали, пришел на помощь товарищам, ставшим жертвой общественного негодования. Я телеграфировал генералу фон Деймлингу и полковнику фон Рейтеру. Это верно. Но о том, что я последнему послал телеграмму, гласящую: «Бей сильней!» («Immer feste druff!») – я узнал только из газет благодаря лживой фантазии тех ревнителей мира, которые этой выдумкой, по-видимому, старались упрочить дарившее вокруг нас миролюбивое настроение. В действительности я телеграфировал полковнику фон Рейтеру, как своему товарищу, советуя ему принять решительные меры, так как дело идет о престиже армии. Если бы лейтенанта фон Форстнера осудили, то после этого всякий хам считал бы себя вправе нападать на носителей военного мундира. Этим узаконено было бы невыносимое положение, сугубо невыносимое в имперской области, где слабость гражданских властей создала для военных чинов самые затруднительные условия жизни. Воображаю, как отнеслись бы в Англии или Франции к такой провокации офицера, какой подвергся у нас лейтенант фон Форстнер!

Но мы были в Германии. И немецкое общественное мнение имело лишний раз повод в связи с описанными событиями заняться моей персоной, – и любимая песенка о втором правительстве, о воинственном шовинисте и фрондере из Лангфура снова пелась на все лады в газетных передовицах. Если поверить этим господам, то я опять вел себя «невозможно». Высокие и высшие сановники приняли предписанную для таких случаев национального траура мину огорчения, и Его Величество был крайне недоволен.

У Шиллера в «Вильгельме Телле» говорится: «Бушует озеро и требует своей жертвы». И в другом месте так же хорошо: «Это было мне во спасение, это подняло мой дух».

Все произошло как гром из ясного неба и с большей внезапностью. Его Величество отчислил меня от дорогого мне полка и вызвал в Берлин. Цель этой меры была ясна: надо было сократить мою чрезмерную самостоятельность и подвергнуть всю мою деятельность более строгому контролю. Мне было предложено работать в Генеральном штабе. В сущности, здесь смыкалось кольцо: желая держать меня в отдалении от центрального правительства, меня отправили в Данциг. Желая держать под более строгим контролем, вызвали опять обратно. Но и в том и в другом случае сыграло роль чувство некоторой обиды и возмущения.

В лагере пацифистов, надеявшихся остановить грозно надвигавшуюся войну прекрасными словами, новый взрыв возмущения вызвали мои прощальные слова лейб-гусарам. Величайшим счастьем солдата, – сказал я, – является тот момент, «когда его призывает король и раздается сигнал к выступлению». По их мнению, мне следовало бы, вероятно, рассказать моим храбрым товарищам на прощание какую-нибудь безобидную сказку!

Когда я в последний раз проехал вдоль рядов моего прекрасного полка и прощальное приветствие гусар глубоко запало в сердце, разлука мне была несказанно тяжела. Как будто тихий голос мне нашептывал, что я навеки прощаюсь с прелестью мирной солдатской жизни, которую мне больше не суждено увидеть. Сколько красоты, сколько счастья и плодотворной честной работы было во всем том, что я тогда покидал!

Из молодых товарищей и добрых офицеров моего храброго гусарского полка, форму которого я гордо и радостно носил в течение всей войны, многие, слишком многие покоятся теперь вечным сном в чужой земле. Среди них – мой двоюродный брат, принц Карл Прусский, особенно бесстрашный наездник и солдат. Всех их я буду помнить с грустью и благодарностью, пока сам останусь в живых.

Быть может, мне следовало бы эти последние страницы, написанные вчера, разорвать и изложить их иначе.

Перечитывая их сегодня, я нахожу в них тон раздражения, который мне не хотелось вносить в свои записки.

Я все-таки оставил эти страницы без изменения, чтобы показать, как до сих пор мысль о последнем годе перед войной и о нашей политике страуса вызывает во мне каждый раз снова чувство горечи, и как я теперь еще испытываю юмор висельника, когда вспоминаю, что в каждом моем призыве беречь последний источник нашей силы – армию – и быть готовым к предстоящей борьбе, – видели фанатическую проповедь «бодрой и веселой» войны.

Настоящая правда в том, что я ясно сознавал страшную серьезность положения; по природе своей я не Кассандра, которая огласила бы дворцы Трои жалобными стихами, а мужчина и солдат. А последнее ставится у нас на родине всякому в большой минус!

Итак, на зиму 1913/14 г. я был командирован в главный штаб, чтобы ориентироваться в его работе и освоиться с ней.

Моим учителем был назначен генерал-лейтенант Шмидт фон Кнобельсдорф[78], бывший впоследствии моим начальником штаба 5-й армии.

В отношении военной науки я обязан его превосходительству очень многим. Генерал был блестящим учителем по всем отраслям тактики и стратегии. Его доклады, а также задачи, которые он мне предлагал на разрешение, были образцовы. Основной принцип его теории гласил: ясность в решении начальника! Претворение решения в распоряжения! В остальном предоставление подчиненным начальникам возможно большей самостоятельности.

Моя командировка в главный штаб дала мне возможность получить исчерпывающую картину той громадной работы, которая была там сделана. Я вник в выдающуюся организацию армии, как единого целого, ознакомился с техникой ее содержания, пополнения и передвижения и составил себе также суждение о боевых силах других народов. В операционном отделе меня посвятили целым рядом докладов в выработанный штабом план, по которому в случае войны должна была развернуться наша армия. Из этих докладов, а также из разговоров по вопросу о предстоящей мировой войне я вынес впечатление, что в штабе недостаточно серьезно относятся к английской сухопутной армии и к возможности расширения ее организации в случае войны. Мне казалось, что считаются гораздо больше с наличными силами противника, чем с теми возможностями, которые он напряжением воли сумеет создать. Я знал англичан и английскую армию