ее спутница. И он мне кажется пустынным с тех пор, как я не слышу больше ее милых шуток по поводу разных мелочей и прелестей моего примитивного холостого хозяйства.

На обратном пути моя жена заезжала в Амеронген.

Ея письма оттуда производят угнетающее впечатление. Добрая наша мама больна и все-таки всецело живет заботой о кайзере, о братьях, о маленькой сестре и внуках. Отец – полон горечи, все еще не способен вырваться из круга мыслей, снова и снова возвращающих его к тяжелому прошлому.

Нет сравнения между тяжелым ударом судьбы, постигающим тридцатишестилетнего с несломленной волей и жизненной силой человека, или шестидесятилетнего старика, который видит разбитым дело всей своей жизни, казавшееся ему вечным и несокрушимым.

Мысли мои в эти дни все снова и снова к нему возвращались.

В то время, когда я собирался отправиться в Индию, меня ожидало в моей военной карьере назначение командиром кавалерийского полка. Мне очень хотелось получить это назначение, но вместе с тем ввиду политических событий я предпочитал находиться вблизи от центральных правительственных учреждений, где заваривалась каша, расхлебывать которую придется когда-нибудь и мне.

Непосредственно с кайзером я не мог говорить об этом служебном вопросе, и мне пришлось, поэтому, обратиться к начальнику военного кабинета – генералу фон Линкеру в качестве посредника. Обсудив с ним вопрос, я попросил дать мне гвардейский полк личной охраны его величества (Garde du Corps). Генерал фон Линкер, отнесшийся к моему желанию спокойно и без всякого предубеждения, заявил мне, однако, что его величество вряд ли согласится на это, и советовал мне лучше отказаться от моего предложения. В общем, из хода нашего разговора мне стало ясно, что мое желание остаться вблизи от правительственного центра отнюдь не встречает сочувствия, как со стороны некоторых советчиков из приближенных его величества, так и со стороны отдельных ведомств.

Тогда я попросил поручить мне либо королевских уланов в Ганновере, либо бреславльских лейб-кирасиров; на что г-н фон Линкер ответил, что это предложение не встретит препятствий, и что он в этом смысле и представит свое заключение Его Величеству. Такое предложение тоже удовлетворяло меня: Ганновер и Бреславль не так уж далеки от центра, и некоторую связь можно будет и оттуда поддерживать с Берлином.

Таково было положение вещей, когда я, находясь на северо-западной границе Индии, в Пешаваре, прочел в английской газете, что его величество назначил меня командиром 1-го лейб-гусарского полка в Лангфуре под Данцигом. Первое впечатление вызвало во мне чувство разочарования, и не только потому, что мои пожелания относительно военной службы еще лишний раз были оставлены без внимания, – полное игнорирование всех военных предложений, исходивших от нас, сыновей, казалось, было возведено в принцип. Нет, помимо этого, отдаленное положение Данцига, а также суровый климат, опасный для здоровья кронпринцессы, казались мне малопривлекательными. Однако, несмотря на это предубеждение, все сложилось потом прекрасно, и два с половиной года, проведенные мной в Данциге, принадлежат (если отвлечься от забот, связанных с общим политическим положением) к самому счастливому времени моей жизни.

Мы жили на небольшой вилле, в которой моя уже тогда многочисленная семья умещалась лишь с трудом. Тем не менее мы устроились очень уютно и вели приятную счастливую жизнь.

Быть командиром этого великолепного старого полка было для меня и большой честью и счастьем. Офицерский состав был сплошь молодой, пестрая смесь дворян и буржуа. Моего старого полкового адъютанта, строгого и верного графа фон Дона я вспоминаю особенно охотно. Большинство офицеров были сыновья помещиков западной и восточной Пруссии, отцы и деды которых уже носили черный ментик и череп первого лейб-гусарского полка.

Точно так же полк располагал блестящим запасным составом унтер-офицеров и солдат, – почти все молодежь из крестьянства западной и восточной Пруссии и Познани, приносившие с собой уже из дома любовь к лошади и привычку к уходу за ней. Наконец и состав лошадей – мы были единственным белым полком в армии – не оставлял желать ничего лучшего. Свойственное мне с детства пристрастие к верховой езде могло здесь по-настоящему развернуться. Сообразно с моими добытыми из опыта взглядами, манежная езда была сокращена до необходимого минимума, а центр тяжести перенесен на свободную езду и езду с препятствиями. В этих областях были достигнуты действительно прекрасные результаты. Большое значение придавал я также, – быть может, большее, чем многие заядлые кавалеристы – боевым маневрам в пешем строю и упражнениям в свободной стрельбе. Война впоследствии показала, что эта выучка и для кавалериста никогда не бывает излишней.

Я честно старался приохотить моих гусаров к службе, а также в их внеслужебную жизнь внести отдых и развлечения. Так я устроил для унтер-офицеров красивое и уютное казино, и рядовые полка также получили в своих казармах возможно удобную обстановку. Старшие призывные года и новобранцы были размещены отдельно, чтобы пресечь всякие злоупотребления со стороны первых. В свободные от занятий часы часто устраивались спортивные игры. К концу моего командования у нас была прекрасно сыгравшаяся футбольная команда, в которой участвовали также офицеры.

К этому времени относится выход иллюстрированного издания «Вооруженная Германия» для немецкой молодежи. Предисловие, предпосланное мною книге, было некоторыми кругами неправильно истолковано в том смысле, что я примкнул здесь к рядам военных шовинистов. Я был всегда далек от этого, и при объективной оценке из моих строк нельзя вычитать ничего подобного. То, что я там высказал, было мной написано ввиду все более сгущавшейся опасности и направлено было против грубого материализма. Я хотел лишь указать немецкой молодежи, что в случае необходимости защита отечества должна для нее быть долгом чести. Это было обращение немца и солдата к подрастающему поколению, на молодые силы и патриотическое самопожертвование которого мы должны были рассчитывать, когда пробьет решительный час.

Со времени моей упомянутой выше демонстрации против марокканской политики Бетман-Гольвега ослепленные пацифисты Германии и их злостное эхо за границей присвоили мне незаслуженную кличку сторонника войны, и повторяли ее каждый раз, где бы я ни выступал публично. Поэтому и из этой маленькой брошюры о нашей армии старались выудить доказательства моего воинственного образа мыслей и считали меня окончательно уличенным, когда другой повод заставил меня вмешаться в общественные дела. То был пресловутый Цабернский инцидент. Наша политика в Эльзас-Лотарингии внушала мне уже много лет серьезные заботы и опасения.

Отчасти мои собственные путешествия по области, отчасти письма и сообщения близких мне товарищей из гарнизонов на западной границе, – людей, хорошо знавших местную жизнь и не скрывавших ее темных сторон, – открыли мне глаза на создавшееся там положение вещей. Сдобная булочка и кнут царили там попеременно с 1871 г. Результаты соответствовали такой тактике. Последний период стоял под знаком сдобной булочки