Румынию в апреле 1909 г. я доложил отцу, что там, по моим впечатлениям, единственный расположенный к нам человек – это сам король Карл[63]. Руководящие политические круги, ожидающие лишь смерти престарелого короля, находятся под сильнейшим французским и русским влиянием. Симпатии супруги наследника принадлежат Англии, наследник же сильно подвержен влиянию жены[64]. Поэтому, – говорил я, – я не могу отделаться от мысли, что Румыния в случае войны, по меньшей мере, не окажет нам в союзной помощи, а быть может, даже решится примкнуть к противной стороне. Его величество направил меня к статс-секретарю по иностранным делам на Вильгельмштрассе. Г-н фон Кидерлен-Вехтер выслушал меня с выражением добродушного превосходства на лице и улыбнулся моему сообщению. Все это – по его мнению – заблуждение, должно быть, я видел дурной сон. Румынию-де он знает, как карман своего жилета. Вся она верна союзу до мозга костей. Скоро, однако, нам пришлось убедиться в том, как события развернулись, лишь только скончался король Карл[65].

Но что значила эта неправильная оценка Румынии по сравнению с теми иллюзиями, которым предались гг. фон Бетман и Ягов относительно настроения в Англии. Предавались они им вплоть до того дня в августе 1914 г., когда сэр Эдвард Гошен[66] разрушил эти иллюзии, к ужасу канцлера.

Канцлер неоднократно – и это должно вменить ему в заслугу – делал попытки, правда, робкие и недостаточные, к сближению с Англией и не встретил при этом принципиального противодействия. Он был осведомлен, кроме того, о заявлении, сделанном Англией в Париже, что она желает избегнуть всякой провокационной политики и не примет участия в войне, навязанной Францией. Канцлер отсюда заключил, что сближение уже налажено, и что Англия вообще не пойдет на войну с нами. Однако и последняя попытка сближения – приглашение в 1912 г. английского военного министра лорда Холдена[67] в Берлин – осталась безуспешной.

Помешали ей те близкие отношения, в которые Англия вошла с Францией, а потому и с Россией. Даже крупные жертвы, на которые соглашался адмирал Тирпиц по вопросу о судостроительной программе, лишь бы добиться обещания нейтралитета со стороны Англии, не могли изменить положение. Англия твердо стояла на принципе: «два киля – против одного», а сэр Эдуард Грей[68] отказался, ссылаясь на «дружбу с другими державами», дать нам какие бы то ни было гарантии. Вытекающие отсюда выводы были ясны всякому, имеющему глаза, чтобы видеть.

Холден также не скрывал того, какую позицию займет Англия в случае нашей войны с Францией или Россией. Как мне передавал впоследствии кайзер, лорд однажды открыто заявил во время политического разговора нашему послу князю Лихновскому[69], что его правительство при вышеуказанных условиях не потерпит решительного поражения Франции, от кого бы ни исходил почин к войне, и не допустит гегемонии Германии на европейском материке. Англия в таком случае вмешается и будет сражаться вместе с союзными ей державами.

Тем не менее, дипломаты ведомства иностранных дел, и в особенности ответственный руководитель нашей политики, продолжали, пребывая в мире приятных грез, со спокойным самодовольством верить в созданную ими самими иллюзию. Вот один из тех непонятных, загадочных фактов, которыми так полно то роковое для нашего отечества время. Из парижских переговоров между Англией и Францией у нас вывели лишь заключение о миролюбии Англии и легко поддались соблазнительному толкованию, будто серьезные слова лорда Холдена сказаны исключительно с целью помешать нарушению мира со стороны Германии.

* * *

Снова я перешел в моих воспоминаниях границы того периода, о котором я хотел по порядку рассказать. Значит, я не гожусь даже в летописцы!

Для меня было, поэтому, большой радостью, когда в 1909 г. отец мне дал разрешение на продолжительное путешествие в страны Востока. Моя жена проводила меня до Цейлона, а потом уехала в Египет, между тем как я предпринял путешествие через Индию. Английское правительство подготовило это путешествие с необычайной предупредительностью, благодаря чему я вынес из него чрезвычайно много ценных впечатлений. Повсюду я встречал самое широкое и сердечное гостеприимство. Особенно охотно вспоминаю я лорда Гардинга, сэра Гарольда Стюартса, сэра Джона Хевиста и сэра Руса Кеппельса. Блестящие встречи мне устроили также джайпурский махараджа и низам в Хайдарабаде.

Мое сердце охотника и спортсмена нашло здесь все, что только могло пожелать. Грандиозные картины индийского пейзажа и индийской архитектуры открыли мне новый мир. Потоку нахлынувших на меня впечатлений я отдался со всей восприимчивостью и впечатлительностью моих юных лет, мне хотелось испытать на себе действие этого нового великого мира совершенно непосредственно, и я порой забывал, что я должен представительствовать, что во мне видели сына германского кайзера и правнука «Queen» («Королевы»).

Самое сильное и глубокое впечатление произвел на меня организационный и административно-технический талант англичан. При этом мне бросилось, как отличительная особенность, в глаза, что в разных отраслях управления молодые, но энергичные чиновники были облечены широкими полномочиями и обладали большой самостоятельностью. Везде господствовала широкая и разумная децентрализация. Повсюду в пути раскрывалась передо мной необычайная мировая мощь Англии, величие которой в Германии, опьяненной собственным быстрым развитием, до войны, к сожалению, часто недооценивали.

Но не менее ясно я увидел во время путешествия, как велика конкуренция, которую Англия на рынке Востока встречает со стороны Германии. Не раз английские коммерсанты говорили мне в конфиденциальной беседе, что так дальше продолжаться не может. Англия не может и не хочет допустить, чтобы мы ее прижали к стене. Я сам заметил во время морского путешествия, что мы встречали столько же немецких судов, сколько английских. И произнесенное полушепотом проклятие: «Those damned Germans!»[70] – доносилось нередко до моего слуха.

Это были предвестники бури.

Когда я впоследствии на родине сообщил свои наблюдения руководящим политикам, они отнеслись к этому предостережению несерьезно, отстранив его репликой: если какой-нибудь английский «мешок с перцем» нас проклинает за то, что мы губим его дело, разве это может иметь серьезное значение? Пусть он откажется от своего weekend и начнет работать как наши коммерсанты, тогда и проклинать нас не за что будет. Ведь мы искренно хотим жить в мире с этими господами! «И ваше высочество ведь сами видели – как вас там принимали!» Итак, с ними было бесполезно говорить. Что же касается меня, то я твердо знал, что «мешок с перцем» – сама Англия, что никто там не намерен отказываться от своего weekend, и что оказанный мне прием представляет собою лишь акт международной вежливости – не больше. А желание жить с другими в мире имеет лишь в том случае реальное значение, когда знаешь пути для его осуществления и