расчищена: видно, что грейдер прошел совсем недавно, оставив после себя высокие белые брустверы по краям.

Еще на подъезде, я посмотрел на крышу. Тонкая струйка сизого дыма уверенно поднималась из кирпичной трубы, тая в морозном воздухе. В груди наконец-то отпустило. Я остановил «Киа» у дома бабушки. Пока печь топится — жизнь продолжается. Тревога, которая зудела в затылке всю дорогу от Тулы, отступила.

Я подхватил пакеты с заднего сиденья и толкнул калитку.

Бабушка Зина открыла дверь почти сразу, будто поджидала у окна. Она щурилась на яркий свет, кутаясь в неизменный шерстяной платок, накинутый поверх домашней кофты.

— Генка! Ну слава богу, а то я уж думала — забыл дорогу, окаянный! — Она всплеснула руками, и на её лице появилась улыбка, которую мой интерфейс классифицировал как высшую степень искренности. — Проходи быстрее, ишь, выстудишь сени!

Она вцепилась в мой рукав и буквально втянула внутрь. В доме пахло дровами, кислыми щами и чем-то очень уютным, из детства. На широком подоконнике, прямо над жарким боком печи, развалился Маркиз. Рыжий обормот лениво приоткрыл один желтый глаз, оценил масштаб принесенных пакетов, коротко дернул ухом и снова провалился в глубокий кошачий сон.

— Давай, раздевайся, чаем поить буду, — бабушка уже засуетилась у плиты. — А я вот только щей наварила, Валя-соседка заходила, капустки своей принесла…

Я начал выкладывать продукты на стол. Колбаса, сыр, печенье, тот самый зефир — «облака» в коробке. Бабушка ходила за мной хвостом, не переставая говорить.

— Валя-то, слышь, Гена, ремонт у себя в пристройке заканчивает. Говорит, весной точно переедут, а может и раньше, если мороз не ударит. Мужик у неё рукастый, всё сам, всё сам… А у меня вот беда, Геночка. Над сенями крыша потекла, как оттепель была на днях. Капает прямо на сундук, я уж тазик подставила. Старая она стала, кровля-то, как и я. На доме-то Максимка сменил крышу, а где сени не успел, на Мальдивы свои поехал. А Маркиз вон, представляешь, в его-то годы мышь поймал! Приволок на коврик, гордый такой, хвост трубой…

Она говорила и говорила, жадно, запоем, словно пыталась накормить меня всеми словами, что накопились у неё за время одиночества. В прошлой жизни я бы просто кивнул и перевел деньги на ремонт. Сейчас я слушал. Слушал про мышь, про Валю, про протекающую крышу, про то, что рассаду скоро пора высаживать, про какой-то турецкий сериал, где какая-то там Зейнеп по глупости подставила своего брата и чувствовал, как этот простой поток жизни вымывает из меня остатки городской суеты.

— С крышей разберемся, бабуль, — я мягко перебил её, когда она замолчала, чтобы перевести дух. — Как чуть теплее станет, приеду, залезу и подлатаю. А пока тазик пусть стоит.

Я тут же прикусил язык, но родное, короткое слово уже вырвалось на свободу, повиснув в натопленном воздухе избы. Черт, Макс, держи дистанцию. В роли «доверенного помощника» такие нежности выглядели как минимум подозрительно, пробивая брешь в легенде. Зинаида Павловна сначала сделала вид, что полностью поглощена разглаживанием старой клеенки на столе, сосредоточенно изучая мелкие трещинки на её поверхности, но через секунду подняла на меня свой ясный, чуть лукавый взгляд.

— Ты, Гена, не смущайся, — тихо произнесла она, коснувшись моей руки своими сухими, невесомыми пальцами. — Можешь так меня и называть. Максимка мой, конечно, тот еще ревнивец, но мы ему не скажем.

И она заговорщицки мне подмигнула, а в её ауре на мгновение вспыхнул крошечный, пронзительно-сапфировый огонек истинной нежности.

Когда чай был почти допит, а зефир уполовинен под восторженные возгласы о его «воздушности», бабушка осторожно слизнула сахарную пудру с пальца.

— А зефир-то какой, Геночка, прямо воздушный, — негромко произнесла она, отставляя блюдце. — Максимка мне иногда привозил… Знал ведь, что люблю я такой.

Она замолчала и посмотрела на меня с легким прищуром. Её взгляд на мгновение утратил старческую мягкость, став острым и каким-то пронзительно-изучающим. На мгновение мне показалось, что этими короткими фразами она меня прощупывает, проверяет на вшивость, пытаясь разглядеть под кожей Гены кого-то другого.

Я отвел глаза и достал из внутреннего кармана коробку.

— Вот, держите. Это вам.

Бабушка с сомнением посмотрела на смартфон. Она осторожно коснулась пальцем экрана, будто ждала, что тот сейчас её укусит.

— Ох, Гена… Зачем это? У меня же есть старый, кнопочный. Да и тот, что Максимка купил. А этот… он же сложный, я в жизни в нём не разберусь.

— Разберетесь, тут всё просто. Сим-карту я уже вставил. И самое главное — там в списке контактов есть только один номер. Мой. Больше никто вам на него позвонить не сможет.

— А мошенники? Начнут же звонить! Они все номера знают, — она вздохнула, поправляя платок. — Вчера вот опять в телевизоре говорили, как у старух деньги с книжек уводят. Ироды…

— Не будут, — я терпеливо взял её за руку. — Я поставил специальный запрет. Если номера нет в списке контактов, телефон даже не зазвонит. Понимаете? Это будет только наш с вами канал связи. Никаких жуликов, никаких лишних людей. Только я и вы. И вы про этот телефон никому не говорите. Ни Вале, ни Люде… вообще никому. Договорились?

Бабушка посмотрела на меня внимательно, и в её глазах на секунду промелькнуло понимание — она почувствовала, что за этой просьбой стоит что-то серьезнее, чем просто забота о её спокойствии.

— Ну, раз надо так… Пусть будет, — она вздохнула и бережно прижала телефон к груди. — Наш канал, значит. Ладно, Геночка. Буду прятать его под подушку.

— Только заряжать не забывайте.

Следующие полчаса я звонил ей, она мне и так по кругу. Пробовала писать смс, снова звонила. И потом изюминкой этого блиц-урока стал момент, когда она сфотографировала лежащего на подоконнике Маркиза.

Идиллия закончилась ровно через час. Дверь в сени распахнулась без предупредительного стука, впуская в дом облако морозного пара и шлейф таких приторных духов, что Маркиз на подоконнике недовольно сморщил нос и чихнул.

— Ой, Геночка! А я смотрю — машина знакомая у забора стоит! Думаю, неужто к бабуле заглянул? Какой же ты молодец, не забываешь!

Люда впорхнула в кухню, на ходу расстегивая ярко-синий пуховик с пушистым капюшоном. Обтягивающие джинсы, глаза, подведенные жирными черными стрелками, губы, блестящие от розовой помады. Она вся так и лучилась фальшивым дружелюбием, но мой интерфейс выдал картинку поинтереснее.

Вокруг Людмилы закрутилось плотное, оранжевое марево. «ИНТЕРЕС + РАСЧЁТ» — высветилось на периферии зрения. Никакого чистого влечения там не было и в помине. Я видел, как её мозг в режиме реального времени щелкает невидимыми счетами: «правая рука