что перед ними стояли разные теоретические и практические задачи, а не составление общей политической теории славянофильства. Во многом то, о чем писали поздние славянофилы, не вписывалось ни в существующую политическую систему, ни в те реформационные проекты, которые проводились властями или были частью требований сторонников либеральных преобразований, и одной из задач нашего исследования является выявление общих для этих персонажей идейно-политических и правовых оснований.

Подводя общий итог исследованию политических проектов представителей позднего славянофильства, можно сделать обоснованный вывод об общности идейных оснований, разделяемых их авторами, что дает возможность говорить о них как о принадлежащих к славянофильской традиции. Все общественные деятели, о которых шла речь в этой части нашей работы, воспринимались современниками и позднейшими исследователями как представители славянофильской традиции русской мысли либо соотносили себя с ней, несмотря на существовавшие между ними идейные разногласия, временами достаточно серьезные.

Всеми представителями данного направления разделялась точка зрения на самодержавие как на несомненную ценность: как теоретического концепта и как политической практики, как формы государственного устройства. Несмотря на то, что содержательное наполнение этого понятия зачастую разнилось, в их взглядах можно найти нечто общее: идею внутреннего самоограничения самодержавной власти, которое свойственно ей по природе и не может быть заменено формально-юридическими ограничениями. Наиболее яркое выражение эти идеи находят в творчестве Д. А. Хомякова и Д. Н. Шипова. Исключением здесь будут разве что взгляды К. Н. Пасхалова, у которого самодержавие практически переходит в абсолютизм, но даже он писал о нравственных самоограничениях монарха.

Всем остальным же свойственно убеждение в том, что для самодержавного монарха представление об общем благе является не менее значимым, чем для них самих. То, что, несмотря на приверженность идеалу самодержавной монархии, представителям позднего славянофильства не были чужды республиканские идеи общего блага, понимаемого как благо государства в целом, а не отдельных его частей, было другой важной общей чертой, на которую мы обратили внимание. В этой части нашего исследования мы попытались продемонстрировать, что идеалы общего блага, свободы как не-доминирования не были чужды представителям позднего славянофильства, несмотря на их монархические установки.

В трудах некоторых из них также нашел отражение славянофильский тезис о так называемой аполитичности русского народа. Славянофилы изначально видели одной из главных своих задач «воспитание общества», имея в виду и народ, и образованные слои, аристократию. Подробности этого проекта представлялись им достаточно смутно, но акцент делался на нравственном воспитании, пробуждении сознания и т. п. Здесь славянофилы выступали одновременно и наследниками европейского Просвещения, и романтиками, мечтающими о народе, осознающем себя и организующемся в общины, идеал которой они рисовали себе в картинках Земских соборов допетровской России.

Кроме того, важным является то, что критическое отношение к современному поздним славянофилам государственному строю не уводило их в ряды оппозиции, они оставались последовательными сторонниками монархического режима управления. Большинство из них оценивали русскую государственную политику 1881–1905 гг. преимущественно негативно, считая это время временем упущенных возможностей, скептически или резко отрицательно относясь к проводимым реформам и внешней политике, считая этот период кризисом российского самодержавия. Охранительные меры, которые в начале царствования Александра III могли восприниматься ими как необходимые, как продолжение и развитие тех государственных начал, которые были исходно свойственны русскому народу, в дальнейшем трактовались славянофилами как то, что оказывалось самоценным и потому превращалось из необходимых в кризисной ситуации в источник все больших в дальнейшем проблем для развития государства и общества.

Однако представителей позднего славянофильства нельзя считать оппозицией в нынешнем понимании этого слова: они были убежденными сторонниками сохранения существующего государственного строя во главе с монархом и резко негативно относились к революционным преобразованиям. Впрочем, это не мешало им довольно пессимистически относиться к перспективам конституционных преобразований и других предпринимаемых властями приемов выхода из кризиса.

Они не могли не отреагировать на Манифесты 17 октября 1905 года и 20 февраля 1906 года, когда стало ясно, что в России все-таки будут введены представительные учреждения в той или иной форме. В переписке, статьях, публичных выступлениях и дневниковых записях представителей позднего славянофильства мы можем найти свидетельства того, что у них было собственное представление о необходимых реформах.

Вопросы о форме правления и задачах государственной власти были для них частью одной общей проблемы, имевшей и теоретический, и практический интерес, поскольку существование самодержавной монархии оправдывалось целью, которая лежит в ее основании, т. е. воплощением в жизнь этических принципов русского православия. Этой целью обуславливались требования, предъявляемые ими к государственному строю России.

При этом славянофилы конца XIX века находились в довольно сложном положении: перед ними стояла задача разработки программы реформ, которая, с одной стороны, была призвана изменить нынешнее положение дел, а с другой, оставить неизменным сам принцип самодержавия, которое также нужно было освободить от того, что уже традиционно воспринималось российским обществом как его неотъемлемая часть: от бюрократического «средостения», злоупотреблений со стороны властей и чиновников и т. д. Соответственно, разрабатываемые ими государственные преобразования были нацелены на воплощение в жизнь истинного, а не бюрократического самодержавия.

Согласно проекту К. Н. Пасхалова, стране необходимо вернуться к тому, что он считал более консервативным способом организации общественной жизни. В частности, он предлагал довольно радикальные преобразования земства и категорически не соглашался признать необходимость введения представительных органов управления. При этом он парадоксальным образом не замечал, что в современных ему условиях реализация этих проектов была бы более радикальным, революционным шагом, чем те реформы, на необходимости которых настаивала либеральная часть общества.

Согласно проекту С. Ф. Шарапова, основная составляющая будущей государственной реформы — замена бюрократического аппарата «государственно-земским», когда только дела общегосударственного значения должны решаться непосредственно самодержцем и центральными правительственными органами.

Ф. Д. Самарин, противник институциональных преобразований, представительных учреждений и идеи народного представительства, в своей программе выхода из кризиса довольно большое внимание уделил формированию и укреплению институтов гражданского общества, способных контролировать бюрократию и сдерживать административный произвол, а также законному гарантированию прав и свобод граждан.

Не предлагая конкретных вариантов государственных преобразований и развивая теоретические представления своего отца, Д. А. Хомяков выстраивал так называемую «метафизику власти», основанную на единстве царя и народа и противостоящую механистическому пониманию государства как аппарата управления. Разрабатывая свою теорию и историю самодержавия, Хомяков оставался идейно более близким к старшему поколению славянофилов, чем к своим современникам.

Общую цель земской деятельности Д. Н. Шипов видел в осуществлении «христианской политики», которая предписывала заботу о нуждающемся крестьянстве. Его идеи земского переустройства были частью ответной реакции общества на проявление социально-экономических противоречий в государстве. По нашему мнению, его вклад в развитие представлений о сути земского самоуправления был весьма значительным, а его концепция не противоречила политической системе государства, но включала в себя понимание пути дальнейшего развития государства, при котором необходим диалог между властью и обществом.