она обнажила в улыбке зубы, среди которых не было никаких других, кроме клыков. Полный рот клыков. Она набросилась, стала грызть меня за ногу. От боли я истошно заорал, инстинкт самосохранения сыграл моментально, второй ногой я пнул её в голову и выскочил из комнаты. Адреналин заглушил боль ровно на то время, за которое я успел впрыгнуть в пальто и обувь и выбежать из подъезда. Она так и осталась в запертой комнате, и уже с улицы я видел её силуэт, наблюдающий за мной из окна.

Уже в травмпункте выгоревший за ночную смену врач, перематывая рану на ноге, спросил:

– Кто же тебя так погрыз?

Я немного подумал и коротко ответил:

– Совесть.

Я вышел, немного хромая, закурил и с дымом вдохнул прохладный утренний воздух. Этот воздух в сочетании с отчётливым осенним запахом бодрил и одновременно давал какое-то внутреннее тепло, дарил покой и умиротворение.

Мало кто знает, но тяжёлое похмелье после нескольких дней пьянства, а проще говоря, запоя, вызывает не только физическое недомогание, но и сильные эмоциональные качели. За минуту неуправляемая ярость может смениться слезами и – наоборот.

Домой возвращаться я боялся, поэтому решил пойти к своему лучшему другу. Автобусы ещё не ходили, алкоголь ещё не продавали. Руки охватил могучий тремор, не дававший толком даже набрать номер в телефоне. Я, достигнув пика раздражённости, бросил телефон об асфальт. Одумался, поднял. Разбил. Всё: проходящие люди с осуждающими лицами, машины, проезжавшие по дворам и не дававшие пройти, даже нерабочие наушники, и те, – разжигало во мне невероятный гнев. Глаза застилала кровавая пелена. Я свернул на тропинку между гаражами с тыльной стороны пятиэтажек. И там встретил его. Здоровенный мужик стоял на тропинке. Лицом один в один женщина-совесть. Глаза такие же стеклянные, но читалось в них не хищное любопытство, а лютая ненависть. Было ощущение, что ненавидит он конкретно меня, будто именно я когда-то сломал ему жизнь или разрушил семью. Не успел я опомниться, как уже лежал на земле и получал удары руками и ногами в голову. Поделать с этим я ничего не мог, физически я явно уступал этому существу, да и лютое похмелье давало о себе знать. Бил он яростно, от души, словно пытаясь впечатать меня в землю. И лишь когда я смирился со своим бессилием, заплакал от отчаяния и ужаса от близости смерти, он прекратил. Я открыл глаза, огляделся. Вокруг никого не было. Он буквально растворился в воздухе.

Сказать, что голова болела сильно, – ничего не сказать. Пульс зашкаливал и бил в перепонки, и эхо от этих ударов уносилось в глубь будто пустой черепной коробки: «Гнев… гнев… гнев…»

Я встал, отряхнулся. Отряхиваясь, лишь сильнее запачкал штаны кровью. Достал помятую тяжёлыми ботинками моего гнева пачку сигарет, распухшими губами ухватил фильтр. И снова дым вперемешку с осенним воздухом наполнили меня. Стало легче. Вот оно – лицо зависимости. Вещь, привычка, предмет зависимости облегчает страдания, но не избавляет от источника. Наслаждение временно, зависимость и боль – постоянны. Круговорот эмоций: боль – облегчение – вина – боль.

Вина…

Я встретил её уже на подступах к той заповедной цитадели, почти у дома друга. В том месте, где я в то утро искал спасения. Она стояла в парке, между двух осин. Красивая и одновременно ужасающая, словно сама жизнь. Я понимал, что произойдёт, пытался пройти мимо, отвернуться. Но не вышло. Я заглянул в её глаза. В них, будто на экране, мелькали кадры моей жизни. Кадры цвета старых фотографий – чёрно-белые, с желтизной. Лишь одно было цветным – кровь. Кровь, текущая из перерезанных вен брошенной девушки, кровь случайно застреленного парня во время службы. Кровь, в которой по локоть были измазаны мои руки. И это была уже не моя кровь.

Она медленно подошла, не отводя своих завораживающих глаз-экранов. Взяла за руку. Второй рукой достала лезвие и нежно перерезала мне горло.

Я лежал, захлёбываясь кровью на холодной земле. Глотал в последний раз осенние запахи, но в этот раз они смешались с металлическим привкусом красного фонтана, что хлестал из горла во все стороны. Жил ярко, умер молодым. Только ярко – не значит правильно. Память ничего не смогла мне предложить перед смертью, кроме вины.

Глеб Океанов

Москва

Двуличие господина Сент-Клюдо

Богемия, тысяча четыреста тридцать девятый год, октябрь.

Молодая уличная торговка собирала товары: травы, овощи, мясо и прочее – вечер всё-таки, вот-вот и совсем стемнеет. Перенесла на телегу кувшины с молоком, прогнала мух, облепивших копчёности, как вдруг разглядела в полумраке чей-то силуэт.

Незнакомец медленно ступал по улице со стороны восточных ворот. В руке он держал трость, хотя не хромал. Он точно нездешний, ведь торговка знала всех городских и опознала бы любого в темноте по звуку харчка.

Девушка решила подождать, не подойдёт ли к её прилавку таинственный запоздалый гость, но тот остановился напротив неё поодаль. Он прищурился и, ничего не разглядев, двинулся дальше, постукивая тростью по земле.

– Эй! – окликнула тогда торговка господина. – Эй, вы! Сюда подите!

Путник остановился, обернулся, ещё раз прищурился в её сторону. Увидев её наконец, он радостно всплеснул руками, картинно хлопнул по лбу и направился к прилавку.

Чужак оказался седобород, а под плотной добротной накидкой его виднелся явно дорогой костюм из яркой ткани. На шее висела толстая драгоценная цепь, а ручка трости оказалась с позолотой. На седую голову путник нахлобучил берет.

Девушку сразу заинтересовало, чего вдруг этот господин вошёл в город на своих двоих без лошади, как на ногах держится после такого пути, как не замёрз насмерть в их краях и как его волки на здешних тропах не сожрали. Теперь к её удивлению добавился ещё вопрос: как такого приметного путешественника никто по дороге не ограбил и не убил? Быть такого просто-напросто не может. Что-то тут нечисто.

«Кто бы это мог быть? – думала девушка. – Кто-нибудь из соседних князей, тронувшийся умом и отправившийся шататься среди простого люда? Может, некий придворный, тайно пришедший сюда с какой-либо проверкой, но не знавший, что простой народ таких платьев не носит? А быть может, и нечисть какая…»

– Добрый вечер, господин, – с улыбкой обратилась она к незнакомцу.

Чужак смутился, стянул с поклоном с головы берет и опёрся на трость.

– Да какой же я господин? – спросил он.

– У вас есть хозяин? Вы раб?

– Все мы чьи-то рабы… – улыбнулся путник.

Девушка сложила руки на груди и шумно выдохнула, выпятив губы. Она уже жалела, что понадеялась