спустился следом, взял в руки один из автоматов, проверил затвор, прицел, заглянул в ствол. Потом отложил, взял другой.

Я молча смотрел как сноровисто он действует.

Берет в руки каждый автомат, проверяет. Одни откладывает в сторону, другие — обратно в кучу.

— С глушителем ничего нет? — спросил он.

— Нету, — покачал я головой.

Он хмыкнул недовольно, взял МП-40 — тот, что был почище. Приладил к нему магазин, передёрнул затвор, приложил к плечу, прицелился в стену.

— Этот пойдёт, — сказал он.

Я подал ему ещё четыре магазина и подсумок с патронами россыпью. Он поблагодарил, потом выбрал пару гранат-колотушек, и пистолет — «Вальтер», с двумя обоймами.

— Ты брать будешь? — спросил он, кивнув на оставшееся.

Я отмахнулся, кивнув наверх.

— У меня там всё есть.

Он посмотрел на меня, усмехнулся.

— Ну-ну.

Мы выбрались из ямы, я прикрыл её досками, закидал мешками. Вышли из сарая, я запер дверь. Дядя Саша шагал впереди, поигрывая автоматом.

В доме он положил оружие на стол, сел. Потер пальцами, огляделся.

— Закурить бы, — сказал он. — А то век не курил.

Я полез в карман, вытащил пустую пачку, смял, выбросил в ведро.

— Кончились. И самосада нет.

Дядя Саша вздохнул, откинулся на стуле.

— Вот тоже повод сходить в твой серый мир. Чай, отберу у басурманов сигарет нормальных.

Я хотел ответить, но за окном послышался гул мотора. Машина приближалась, урчала на разбитой дороге. Я поднялся, выглянул в окно. Мимо дома, по дороге, шёл заляпанный грязью УАЗ, с мятым крылом.

Гонимый никотиновым томлением, я выскочил за ворота, махнул рукой. УАЗ затормозил, из кабины высунулся водитель.

— Совет! — крикнул я.

Он узнал меня сразу. Лицо его расплылось в улыбке, он выпрыгнул из кабины, подбежал, схватил за плечи.

— Василий! Живой! Аллах велик! — он говорил быстро, с акцентом, радостно. — Я молился, всё молился. Говорил себе: Совет, он вернётся, он всегда возвращается. И вот!

Я хлопнул его по плечу.

— Вернулся, как видишь.

Он отступил на шаг, оглядел меня с ног до головы.

— А где Олег? Где остальные?

Я не ответил. Он понял, улыбка сползла с его лица, он перекрестился — по-своему, провёл ладонью по лицу.

— Иншаллах, — сказал он тихо. — Иншаллах.

— Куревом не богат? — спросил я.

Совет кивнул, полез в карман, вытащил кисет — самодельный, из плотной ткани. Отсыпал мне щепотку табаку, протянул.

— Самосад. Но крепкий. Завернуть во что-нибудь найдёшь?

Я взял табак, поблагодарил.

— Спасибо, Совет.

— Заходи, если что, — сказал он, уже забираясь в кабину. — Всегда рад.

Уаз уехал, я постоял ещё минуту, глядя на дорогу, потом вернулся в дом. Дядя Саша сидел за столом, ждал. Увидел табак в моей руке, усмехнулся.

— Добыл?

— Добыл.

Я нашёл газету, скрутил две самокрутки. Одну протянул дяде Саше, вторую оставил себе. Прикурили от зажигалки.

Дядя Саша затянулся, выпустил струю дыма к потолку. Сидел, прикрыв глаза, с наслаждением — будто это и есть главное удовольствие в его жизни. Самокрутка тлела медленно, он держал её бережно, не торопился, а докурив до половины, затушил в пепельнице, сунул остаток за ухо.

— Вот вернёмся из твоего мира, — сказал он, глядя в потолок, — Женюсь. А потом ещё и любовницу заведу.

Я усмехнулся.

— А потянешь?

Он посмотрел на меня свысока, будто я спросил что-то глупое.

— Даже не сомневайся.

Я хмыкнул, откинулся на спинку стула.

— Ну а что, может, и правильно мыслишь. Сейчас у нас опять профицит. Мужиков вон сколько полегло. Баб куча вдовами остались. А ты у нас теперь дядька видный, заслуженный.

Дядя Саша покосился на меня, не понял — шучу я или всерьёз. Потом усмехнулся, покачал головой.

— Совет хорошего табачку отсыпал, — сказал он.

— Это точно, — кивнул я.

Дядя Саша кивнул, замолчал. Покрутил в руках остывшую самокрутку, потом сунул её в карман.

— А база в Городе? — спросил он. — Как там?

— Бросить пришлось, — сказал я. — Сам понимаешь.

Он кивнул. Не стал спрашивать почему.

— Ничего, — сказал он. — Разберёмся.

Я посмотрел на него. Сидит прямой, руки на столе, глаза спокойные. Будто не было ни смерти, ни воскрешения, ни того, что он только что выбирал оружие для вылазки в радиоактивный мир.

Дядя Саша зевнул, прикрыл рот ладонью.

— Спать охота, — сказал он. — Сил нет.

Я кивнул, показал на диван напротив — старый, пружинный, накрытый пледом.

— Ложись.

— Одеяло дать? — спросил я.

Он отмахнулся.

— И так жарко. Внутри печёт, будто печку протопили.

Я поднялся из-за стола, сунул в карман оставшийся табак, кисет, зажигалку.

— Схожу кое-куда, — сказал я. — Ненадолго.

Дядя Саша посмотрел на меня, но спрашивать не стал. Только кивнул.

Я подошёл к двери, обернулся.

— Из дома не выходи. И никому не открывай. Закройся на крючок.

Он поднял бровь, но смолчал.

— Я постучу три раза, — сказал я. — Вот так.

Я трижды стукнул костяшками по столу. Дядя Саша кивнул.

— Понял.

Я вышел в сени, притворил за собой дверь. Подождал, пока лязгнет крючок. Шагнул на крыльцо.

Пикап завёлся с пол-оборота. Я вырулил на дорогу, поехал к госпиталю.

Там творилось что-то неладное. Двери распахнуты, люди бегают, кричат.

Двое мужиков, которых я не знал, навалились на пацана. Лет четырнадцати, не больше. Худой, светловолосый, в простой рубахе. Он вырывался, рычал — по-звериному, низко, с хрипом. Губы в пене, глаза бешеные, красные. Один мужик держал его за руки, второй — за ноги. Пацан извивался, щёлкал зубами, пытался укусить. Один раз достал — парень отдёрнул руку, зашипел, на пальцах кровь.

Аня стояла в дверях, прижав ладони к лицу. Я подошёл, схватил за плечо.

— Что случилось?

Она опустила руки. Лицо белое, губы трясутся.

— Осколок в голове, — сказала Аня. — Никаких шансов. Я думала, если кровь, пока он ещё дышит… чтобы воскрес…

Она замолчала. Пацан зарычал громче, дёрнулся, вырвал одну руку, царапнул мужика по лицу. Тот охнул, но не отпустил.

— Кто он? — спросил я.

— Не знаю фамилии, — Аня смотрела на мальчишку. — Вовка. С третьей улицы. У него вся семья погибла при обстреле. Один остался. Один…

Она не договорила.

Пацан рванул с новой силой — дико, по-звериному. Мужик,