на потёртом кожаном ремешке. Поднёс к уху, послушал, подкрутил головку, потом снова поднёс.

— Синхронно.

Мы замолчали. Леонид поднялся.

— Значит, каждые восемь часов открываю, — сказал он. — Держу десять минут. Если вас нет — до следующего раза.

— Точно, — сказал я.

Он кивнул. Подошёл к окну, посмотрел на улицу.

За окном послышался гул мотора. Фары скользнули по стене, по ковру, погасли. Дверь открылась, в сенях затопали, и на пороге появился Твердохлебов.

Он вошёл, и в комнате сразу стало тесно. Широкий, грузный, в простой рубахе с закатанными рукавами.

Огляделся.

— Собираетесь? — спросил он.

— Вроде того, — ответил я.

Он прошёл к столу, сел. Молчал. Потом сказал:

— С воздуха заметили группу немцев. Бегут по направлению к городу.

— Много? — спросил дядя Саша.

— Мотоциклы, пара грузовиков. Пехоты человек триста.

Леонид усмехнулся. Усмешка вышла кривая, но довольная.

— Городским теперь не позавидуешь, — сказал он. — Устроят им фрицы «ордунг».

Твердохлебов посмотрел на него, полез за пазуху, вытащил две пачки. Немецкие, трофейные. Положил на стол.

— Возьмите.

Я взял, протянул одну дяде Саше. Он сунул пачку в карман, кивнул.

— Спасибо, Юрий Михайлович.

Твердохлебов махнул рукой.

— Не за что. — Сдвинув брови в кучу, оглядел нас. — Присядем на дорожку.

Мы сели. Помолчали. Потом я встал, за мной — дядя Саша. Леонид поднялся, поправил костыль.

— Всё, — сказал я. — Пора.

Мы вышли во двор. Пикап стоял у крыльца, в кузове — генератор, прибор, канистра с бензином. Леонид сел за руль, я — рядом, дядя Саша забрался на заднее сиденье, придерживая автомат.

Поехали.

Дорога шла через станицу. Рассвет уже разлился по небу, и в этом сером свете руины выглядели особенно мрачно. Дома стояли с провалившимися крышами, с чёрными провалами окон. Кое-где ещё дымились головешки — вчера разбирали завалы, жгли мусор. Запах гари висел в воздухе, смешиваясь с запахом нагретой за день пыли.

— Дождика бы… — ни к кому не обращаясь, посетовал Леонид.

— Грязи нам еще только не хватало. — буркнул дядя Саша, напомнив в этот момент себя того, прошлого.

Леонид не ответил, сосредоточившись на дороге. Сворачивал, объезжал ямы, воронки от снарядов. У обочины валялся остов сгоревшего немецкого бронетранспортера, на котором кто-то намалевал белой краской нецензурное слово.

Свернули к башне. Она стояла там же, огромная, кирпичная. Место сейчас глухое, от посторонних глаз далеко. Я проверил днём — сигнал здесь был, слабый, но устойчивый. И в сером мире портал должен открыться подальше от больницы, чтобы наверняка.

Леонид заглушил мотор. Мы вылезли. Вытащили генератор, прибор, поставили у подножия башни. Дядя Саша вылез, осмотрелся. Вынул рукавицы из-за пояса, надел.

— Здесь? — спросил он.

— Здесь, — ответил я.

Подключил прибор, завёл генератор. Тот затарахтел, прибор загудел, экран засветился.

Чувствуя на себе взгляд Леонида, я покосился на него. Он стоял в двух шагах, опирался на костыль, смотрел не на портал — на мои руки. Следил за каждым движением.

Я выбрал координаты, нажал «Set».

— Запомнил? — спросил я, не оборачиваясь.

— А то, — ответил он.

Я сомневался. Достаточно ли объяснил? Показал, как включать, как крутить, какую кнопку жать. Всё ли запомнил? А если перепутает? Если забудет?

Потом отмахнулся. Три действия — включить, выбрать, нажать. Леонид мужик смышлёный, не вчера родился. Справится.

Портал открылся не сразу. Сначала лёгкая рябь, потом дрожащий воздух, будто над раскалённым асфальтом. За ним — серый свет, снег, холод.

— Удачи, — сказал Леонид.

Я кивнул.

Переход привычный — холод обжигает лёгкие, снег скрипит под ногами. Рассвет здесь ещё не наступил, но небо уже светлеет, и в этом болезненно-сером свете руины выглядят как кладбище с домами-склепами.

Выйдя из портала первым, я присел, осматриваясь. Дядя Саша вывалился следом, уверенно держа автомат на груди.

Вообще, от него просто несёт энергией. Выправка, плечи расправлены, глаза горят. Не старик — кремень. Я смотрю на него и не узнаю.

Он огляделся, дышал глубоко, с наслаждением.

— Холодно, — сказал он. — Хорошо.

Я молчал. Остановился, достал дозиметр. Стрелка прыгнула, замерла на отметке около двух. Меньше, чем я ожидал. Гораздо меньше. В прошлый раз здесь было под четыре, сейчас едва два. Другой район, другие показания.

— Чисто? — спросил дядя Саша.

— Относительно, — ответил я. — Жить можно.

Вокруг — руины, снег, пустота. Ничего знакомого. Ни больницы, ни высотки. Как и планировали, вышли мы совсем в другом месте.

— Надо повыше подняться, — сказал я. — Осмотреться.

Дядя Саша кивнул. Я выбрал самую высокую многоэтажку — панельную, шестнадцать этажей, с антеннами на крыше. Пошли к ней, проваливаясь в сугробы.

Подъезд завален. Обогнули, полезли через пролом в стене. Внутри темно, толком не видно, но лестница цела, хоть ступени кое-где и проломлены. Я пошёл первым, дядя Саша за мной, держась за перила.

На десятом этаже я остановился, прислушался. Тишина. Поднялись выше. Лестница кончилась, последний пролёт упирался в железную дверь. Я толкнул — она поддалась в натяжку, и мы вышли на крышу.

Ветер ударил в лицо, рванул полы куртки. Здесь было пусто и холодно. Вокруг — обломки антенн, погнутые, без тросов. В углу валялась ржавая бочка, на боку, занесённая снегом. У парапета — горка консервных банок, почерневших от времени.

Я достал бинокль, прильнул к окулярам.

Вокруг, сколько хватало глаз, расстилался город. Дома, улицы, заводские трубы, пустыри. Везде снег, везде тишина. Ни огонька, ни дыма, ни движения.

Слева, у горизонта, торчал строительный кран — стрела обломана, кабина съехала набок, висит на тросах. Дальше, за ним, наполовину обломанная телебашня: верхняя секция согнулась и повисла. Вдали, за домами, угадывалась река — широкая, серая, замёрзшая. На правом берегу, на удивление, уцелело «чертово» колесо. Колесо стояло криво, кабинки повываливались, но ржавая ферма ещё держалась. Рядом с ним — обгоревший остов автодрома, пустой, засыпанный сугробами.

Я медленно вёл биноклем, ища знакомые очертания. Ничего. Район чужой, незнакомый.

— Видишь что? — спросил дядя Саша.

— Пока нет.

Он молчал, не торопил. Я обвёл горизонт, задержался на каждой высотке, на каждой трубе. И наконец заметил. Далеко, на краю города, торчала знакомая двадцатиэтажка, та, с которой я осматривался первый раз. Я узнал её по излому крыши — плита там повисла, как сломанное крыло.

— Вижу, — сказал я. — Туда.

Дядя Саша взял бинокль, посмотрел, кивнул.

— Далековато.

—