шумов, ни сбоев. Дыхание ровное, чистое. Давление сто двадцать на восемьдесят — как у космонавта. У него нет никаких признаков того, что он только что был… — она запнулась, подбирая слово.

— Мёртв, — закончил я.

— Да.

Она перевела взгляд на дядю Сашу. На его лицо, которое уже не серое — бледное, но живое. На губы, порозовевшие. На руки, которые лежали поверх одеяла, расслабленные, спокойные.

Дядя Саша открыл глаза.

Неохотно, медленно, — будто всплывал из глубины. Веки поднялись, и под ними — ясные, светлые глаза. Он посмотрел в потолок. Долго. Потом перевел взгляд на меня, на Аню, на Леонида.

Я замер. Внутри всё сжалось. Я помнил бешеного немца — как он рвался с цепи, как рычал, как кидался на нас. Помнил «овоща» — пустые глаза, слюни, беззвучный рот. Что, если сейчас повторится? Что, если этот старик, который учил меня летать, сейчас вскочит и бросится на нас?

Я сделал шаг назад. Неосознанно, просто тело среагировало быстрее, чем голова.

Дядя Саша шевельнул губами. Сглотнул. Ещё раз. Потом сказал — хрипло, с кашлем, но голос его, его:

— Чё это вы так вылупились? Будто покойника увидели.

Леонид засмеялся. Коротко, хрипло, но засмеялся. Аня закрыла лицо руками, плечи её тряслись. Я стоял, смотрел на дядю Сашу, и внутри меня что-то оттаяло.

— Ты как, старый? — спросил я.

— А чё мне сделается? — он попытался приподняться, но Аня мягко, но настойчиво уложила обратно.

— Лежите, — сказала она. — Не вставайте. Я сейчас, принесу воды, поесть.

Она вышла. Леонид кряхтя поднялся с табурета.

— Я пойду, — сказал он. — Дел полно.

Он посмотрел на дядю Сашу, потом на меня. Кивнул. Вышел, прикрыв дверь.

Я остался один со стариком. Он смотрел в потолок. Потом сказал:

— Угробил я ласточку свою… Не уберег.

Я сел на табурет, который освободил Леонид.

— Плюнь, — сказал я. — Главное, сам живой.

Он молчал.

— Сколько лет с ней, — сказал он тихо. — И вот…

— Дядь Саш, — перебил я. — Самолётов много. Починим, найдём, построим. Не заморачивайся.

Он не ответил. Потом вдруг приподнялся на локтях. Аня велела лежать, но он не слушал — сел, свесив ноги с кушетки. Сидел, держался за край, смотрел на свои руки. Поднёс к лицу, повернул, разглядывал.

Я тоже посмотрел. И замер.

Когда его тащили сюда, руки были старые. В пигментных пятнах, с набухшими венами, с узловатыми пальцами. Руки дряхлого старика. Сейчас пятен не было. Вообще. Кожа гладкая, чистая. Вены не выступали. Пальцы ровные, сильные. Это были не руки молодого парня — нет, морщины остались, и кожа всё ещё тонкая, старческая. Но это и не те руки, которые я видел час назад.

Дядя Саша сжал и разжал пальцы. Смотрел на них, будто видел впервые.

— Чудно, — сказал он. — Легко так. И тепло. А то всё зяб…

Он замолчал. Поднял голову, посмотрел на меня. В глазах — удивление, растерянность, что-то ещё, чего я не мог разобрать.

— Жрать хочу, — сказал он. — Спасу нет. И… — он замер, посмотрел в сторону, будто стеснялся. Кашлянул в кулак. — Не поверишь… бабу хочу.

Я не знал, что на это ответить. Смешно? Странно? Правильно? В голове мелькнул бешеный немец, который рвался с цепи. «Овощ», который пускал слюни. А этот — говорит, что хочет есть и хочет женщину. Самый человеческий набор желаний, какой только можно придумать.

— Это хорошо, — сказал я. — Значит, жив.

Он посмотрел на меня, потом перевел взгляд на свои руки, снова сжал пальцы.

— Жив, — повторил он. — Видать, правда жив.

В дверь заглянула Аня. В руках — кружка с водой, тарелка с кашей. Увидела, что дядя Саша сидит, хотела что-то сказать, но я покачал головой.

— Ничего, — сказал я. — Пусть сидит.

Аня поставила кружку и тарелку на тумбочку, села рядом. Дядя Саша взял ложку, ел. Медленно, с усилием, но ел. И я смотрел на него и думал: живой. Настоящий. Со всеми своими странностями, желаниями, тоской по самолёту и этой внезапной, нелепой мужской потребностью. Значит, всё правильно. Значит, сработало.

Я смотрел на него и заметил, как он украдкой поглядывает на Аню. Быстро, краем глаза — туда, обратно в тарелку. Потом снова. Я молчал, но он, видимо, почувствовал мой взгляд. Поднял голову, встретился со мной глазами — и покраснел. Прямо на глазах розовели щёки, будто пацан, которого поймали на чём-то неприличном.

— Ты иди, — сказал я Ане. — Принеси ещё поесть. И желательно мяса побольше.

Аня кивнула, вышла. Дядя Саша проводил её взглядом, потом снова уткнулся в тарелку. Сосредоточенно, старательно жевал. Я сидел рядом, смотрел на него.

Он менялся. Прямо на глазах. Щёки, которые ещё недавно были впалыми, серыми, теперь округлились, налились румянцем. Кожа на лице разгладилась — не до юношеской гладкости, нет, но глубокие морщины стали мельче, будто кто-то провёл по ним тёплым утюгом. Плечи расправились. Он сидел уже не согнувшись, а прямо, и даже дышал иначе — полной грудью, без того надрывного свиста, который я слышал последние годы общения с ним.

Дядя Саша уже не был умирающей развалиной, которую привезли на пикапе. Это был нормальный, серьезный пенсионер. Лет семидесяти, уверенный такой, крепенький.

— Слушай, старый, — сказал я. — Сейчас мы тебя вынесем и увезем отсюда.

Он поднял голову. Посмотрел на меня поверх тарелки.

— Я и сам прекрасно дойду.

Я покачал головой.

— Нет. Тебя утром привезли почти мёртвого. Люди видели. Что они подумают, если ты через пару часов выйдешь на своих ногах?

Дядя Саша замер. Ложка застыла в воздухе. Потом он опустил её, посмотрел на меня пристально, тяжело.

— Не понял, — сказал он. — Это как так?

Я ухмыльнулся.

— Ты сам-то что помнишь?

Он нахмурился. Взял ложку, зачерпнул кашу, жевал. Думал.

— Лечу… — сказал он медленно. — И вдруг мессер из-под облаков. Очередь, взрыв. — он замолчал, посмотрел в стену, будто разглядывал там что-то, чего я не видел. — И вот я тут.

— И всё?

— А что ещё? — он перевел взгляд на меня. — Очнулся — а вы лупитесь на меня, будто приведение увидали.

Я молчал. Он жевал. Потом вдруг отставил тарелку, посмотрел на свои руки, снова сжал пальцы.

В дверь заглянула Аня.