с чёрными провалами окон. Они рассредоточились, перекрыли выходы. Двое заходят в подъезд. Остальные держат двор на прицеле.

Я чувствую. Не вижу — чувствую. Там, внутри, свои. Те, кто выжил после боя. Те, кто не успел уйти к порталу. Сердце — если оно у меня сейчас есть — начинает биться быстрее.

Я лечу к высотке. Сквозь стены, сквозь перекрытия — всё равно. Останавливаюсь у окна на девятом этаже.

Квартира разбита. Дверь сорвана, мебель перевёрнута, на полу битое стекло. В углу, у стены, жмутся четверо.

Олег сидит на полу, прислонившись спиной к стене. Лицо серое, губы синие, руки трясутся — он дрожит, крупно, мелко. Дышит часто, будто не может надышаться. Я знаю что для него холод. В сером мире зима, а для Олега зима — это ад. Побочный эффект мутации. Кровь не греет. Внутренний огонь, который должен жечь, почему-то не зажигается.

Рядом с ним командир танкистов, штабс-капитан Борисов. Тот, что вёл пятую машину. Он ранен — рука перевязана тряпкой, на груди тёмное пятно. Дышит тяжело, с хрипом. Ещё двое — молодые, я их не знаю. Один лежит, второй сидит, обхватив голову руками.

Живы. Все четверо живы.

Снизу доносится топот. Много ног. По бетонной лестнице поднимаются враги. Я слышу их шаги, слышу, как перекликаются, как лязгает оружие. Олег тоже слышит. Он поднимает голову, смотрит на дверь. Лицо его напряжено, но страха нет. Только усталость и холод.

— Встать сможешь? — спрашивает штабс-капитан.

— Смогу, — отвечает Олег. Голос севший, хриплый.

Он пытается подняться, но ноги не слушаются. Падает, опирается на руки. Дрожит.

Я смотрю на это, и внутри меня что-то обрывается. Они не сдадутся. Будут стрелять до последнего. И их убьют. Всех четверых. А Олега — если поймут, кто он, что он, — сделают подопытным кроликом. Будут колоть, резать, смотреть, как он воскресает.

Топот приближается. Шестой этаж. Седьмой. Восьмой.

Я лечу вниз. Сквозь лестничные пролёты, сквозь бетон. Оказываюсь перед группой — человек восемь, все в камуфляже, с автоматами. Они идут плотно, уверенно. У головного — пистолет-пулемёт, у остальных — короткие автоматы. Снаряжение новое, не рваное, не драное. У них есть патроны, есть еда, есть техника. Они — армия. А те, наверху, — дичь.

Я выхожу перед ними.

Они не видят меня. Проходят сквозь. Я — тень, призрак, ничего больше. Но что-то меняется. Головной замедляет шаг, оглядывается. Дёргает плечом, будто отгоняет наваждение.

Они поднимаются выше. Девятый этаж. Я лечу за ними. Останавливаюсь перед дверью, за которой Олег.

Головной толкает дверь ногой. Она открывается с протяжным скрипом. Он входит первым. За ним — остальные.

Я смотрю на Олега. Он стоит, опираясь о стену. В руке — пистолет. Ствол смотрит в пол, но палец на спусковом крючке. Командир рядом, тоже с оружием. Двое других за ними.

Всё. Сейчас начнётся стрельба. Они не успеют выстрелить — их перебьют. А тех, кто выживет, повяжут.

И я делаю то, что не планировал. То, что не умею. То, что, наверное, не должен уметь.

Я бросаюсь на головного.

Не знаю, как. Не знаю, почему. Просто повинуюсь порыву, который сильнее меня. Я хватаю его за голову — и чувствую. Чувствую пальцы, чувствую сопротивление, чувствую хруст шейных позвонков под руками. Он падает, даже не вскрикнув.

Второй оборачивается. Видит, как падает командир, видит меня — полупрозрачного, мерцающего, вынырнувшего из пустоты. Глаза его расширяются, рот открывается, но крик не успевает сорваться. Я ломаю ему шею.

Третий. Четвёртый. Пятый.

Я двигаюсь быстрее, чем они успевают понять. Быстрее, чем они успевают вскинуть оружие. Хруст, хруст, хруст. Тела падают на бетонный пол, как мешки.

Шестой бросает автомат, пытается бежать. Я настигаю его у двери. Он оборачивается, видит моё лицо — и я вижу его лицо. Молодое, испуганное, белое. Губы шевелятся: «Ноу, плиз».

Я сворачиваю ему шею.

Седьмой успевает выстрелить. Пуля проходит сквозь меня, ударяет в стену. Я не чувствую боли. Хватаю его за горло — пальцы смыкаются. Он хрипит, бьётся, но я держу. Ещё секунда — и всё кончено.

Восьмой.

Я поднимаю голову. В коридоре никого. Только тела в камуфляже, распластанные на бетоне. Ни одного выстрела — только один, который ушёл в стену.

Тишина.

Я оборачиваюсь. В дверях квартиры стоит Олег. Он смотрит на меня. В его глазах — удивление, непонимание, страх. Он видит меня. Настоящего, не призрака. Я знаю это, читаю во взгляде.

— Василий? — говорит он.

Я хочу ответить, но не могу.

Проваливаюсь в темноту и открываю глаза.

Комната. Кушетка. Дядя Саша лежит неподвижно. Часы на руке показывают половину пятого.

Я сижу на корточках у стены. Спина затекла, ноги не слушаются. Я пытаюсь встать, но руки дрожат. Всё тело дрожит.

Не знаю, что было — сон, видение, выход в другой мир. Но я знаю одно: Олег жив. И они там, в сером городе, в окружении. А я здесь.

И еще.

Я убил их. Точно убил. Реально. Я знаю это, я абсолютно уверен.

— Василий? — Леонид открывает дверь, заглядывает. — Ты чего?

— Ничего, — говорю я. — Спина затекла.

Он смотрит на меня, но больше ничего не спрашивает.

Поднявшись, я подхожу к кушетке. Дядя Саша лежит всё так же неподвижно, серый, холодный. Только губы уже не синие — розовеют.

— Гляди, — говорит Леонид.

Я смотрю. Грудная клетка дяди Саши поднимается. Медленно, тяжело, но поднимается.

— Дышит, — говорю я.

— Дышит, — кивает Леонид.

Я выхожу в коридор. Сёстры снуют туда-сюда, хлопают дверями, звенят инструментами. В третьей операционной всё ещё горит свет — Иван Петрович заканчивает очередную операцию. Я нахожу Аню в сестринской, она сидит за столом, заполняет какие-то бумаги. Увидев меня, отложила ручку.

— Что? — спрашивает она. В голосе усталость, но глаза настороженные.

— Идём, — сказал я.

Она встала, пошла за мной. Быстро, но без суеты. В комнатке за сестринской Леонид всё так же сидел на табурете, смотрел на дядю Сашу. Аня прошла к кушетке, наклонилась. Проверила пульс — пальцы на запястье, секунда, другая. Достала стетоскоп, слушала грудь. Долго, внимательно, перекладывая трубку то вверх, то вниз. Потом проверила давление — манжета на плечо, груша в руке.

Я стоял у стены, смотрел. Леонид молчал. Только часы на моей руке тикали — тик-так, тик-так.

Аня убрала стетоскоп, сняла манжету. Выпрямилась, посмотрела на меня.

— Сердце как часы, — сказала она. — Ни