Кулон падает на подол платья и легко по атласу соскальзывает на пол.

— Вот что, ты сегодня просто невозможный! — ссаживаю его на стол и лезу за медальоном. Вот незадача! Сломался. Разломился на две половинки. И фотография выпала.

Трепетно поднимаю маленький овальчик с родными лицами. Но под половинкой медальона лежит еще что-то. Какой-то маленький кусочек бумаги, сложенный в несколько раз и испещренный мелкими буквами.

Руки дрожат. Не пойму, что со мной. Какая-то бумажка, подумаешь… Нет, не подумаешь. Она была в медальоне все это время, за фотографией. Может, это письмо от мамы и папы… для меня?

Пальцы не слушаются, и только с третьего раза удается развернуть маленький квадратик. Но вот, он уже передо мной. Буквы такие мелкие, что расплываются перед глазами. Переворачиваю и отчетливо вижу внизу подпись:

К. Грейм.

29 глава

Грейм?

Не верю глазам.

Вчитываюсь в строки и замираю.

— Это же… — не могу даже сказать от волнения. — Это же мамина колыбельная!

Снова бросается в глаза подпись. Грейм?

Эта бумажка… она была в моем медальоне. За портретом родителей. Значит, это их фамилия?

И… моя?

Не может быть.

«В том краю, где царила зловещая Бездна,

Где в сердцах — лишь пустыня, и души черствы,

Всех накрыла болезнь, как туман. Бесполезно

Ждать спасенья из черных объятий той тьмы».

Пропеваю тихо куплет, слыша в своем голосе голос мамы.

— Правда, красиво? — обращаюсь к Трюфелю, который переводит взгляд с бумажки на меня. — Ой, я тоже не знала, что умею петь, — отмахиваюсь. — Но раз мама так красиво пела, то и мне бы чего не унаследовать ее дар? Послушай дальше:

«Но целитель седой, чья душа не согбенна,

Средь заброшенных свитков рецепт отыскал.

Он решил сокрушить этот морок мгновенно,

Вернуть магию тем, кто ее потерял.

Он велел: «Соберите по капле росу

С лепестков, что розалия в ночь раскрывала.

Стерегите ее, словно в небе звезду,

Чтобы влага хрусталь до краев заполняла.

Следом — каплю огня, что таится в смоле,

Где древесные слезы мерцают в тиши.

И ее сохраните в прозрачном стекле,

Чтобы силу огня в эликсир принести.

После — пепел признаний, сожженных в любви,

Там, где в строчках письма билось сердце живое.

В серой пыли — лишь страсти былой угольки,

Но они наделяют лекарство покоем.

Кровь целителя — плата за редкий успех,

Десять капель — угаснет пожар.

Эта жертва избавит от бедствия всех,

Отразив темной Бездны удар.

И в финале — частица самой доброты,

Искра магии, что полыхает, как пламя.

Лишь ее чистота, ее свет и мечты

Разорвут этой тьмы ледяное дыханье.

Все смешай в медной чаше, где нет и следа

Тьмы былой, и шепни, словно древний завет:

«Пусть роса, пепел, кровь, и любовь, и огонь

Прогонят сей мрак и вернут нам рассвет!»

Вспыхнет ярким огнем золотой эликсир,

Изгоняя болезнь, что бездонник наслал.

Тень отступит, и снова вернется в наш мир

Та надежда, которую каждый искал.

И целитель, чей дух неподвластен годам,

Знает вечный секрет: не исчезнет вовек

Сила жизни, пока, вопреки холодам,

Любовь и мечту бережет человек».

Колыбельная закончилась. Прислоняюсь головой к кровати, сидя на полу, и блаженно вздыхаю. Как же хорошо!

Трюфель беспокойно бегает по столу и чуть не смахивает чернильницу. Кажется, на него музыка подействовала совсем не благотворно.

— Ты чего нервничаешь? — усмехаюсь и снова вчитываюсь в родные строки. — Прямо весь не свой. Порадовался бы лучше за меня…

Ворон перебивает меня громким карканьем. Бросается ко мне и на лету пытается выхватить бумажку!

— Эй, ты чего! — отвожу руку, но тот не успокаивается. Подлетает — и прямо к листочку. Как будто для него это — что красная тряпка для быка.

— Вот что, — встаю и прячу колыбельную в ладонях. — Я не знаю, что на тебя нашло, но ведешь ты себя ужасно! Может я зря поверила, что ты, как человек, все понимаешь? И… в общем, просто лети и неси своему распрекрасному хозяину мое послание. Ты сегодня просто невысносим.

Открываю окно нараспашку. Трюфель на меня скашивает обиженно глаз и улетает.

Возмущенно фыркаю. Это он еще обижается. И если он думал, что это смешная игра или шутка — то ничего смешного в этом нет. Я буду беречь этот кусочек бумаги, как зеницу ока. Как последнюю память о родителях. Как еще одну маленькую часть моего прошлого, в которое как ни бьюсь, не могу найти дверь.

Снова опускаюсь возле кровати. Задумываюсь.

Вот бы найти где-то семейное дерево Греймов и посмотреть, как звали моих родителей. И… меня. Если это точно наша фамилия. Но все указывает на то. Ведь мама говорила… она говорила… что эта колыбельная передается из поколения в поколение, из уст в уста…

Или это сказал отец?

Но… если я все же из Греймов, то где мне искать рецепт для лечения герцога? Ведь и идти никуда не надо, вот она я. Родителей больше нет. Разве что кто из родственников…

Разворачиваю бумажку и замираю. В который раз.

Это не колыбельная.

Точнее — не только она.

Это рецепт. Тот самый, что хранили предки моего рода. И который родители поручили хранить мне.

30 глава

Осознание накрывает меня шквалом. Сижу, как прибитая, не могу пошевелиться.

Фабиан знает все. Он знает, кто я такая.

Ведь он знал меня раньше. Сам проговорился.

И если я — последняя из рода Грейм, и мне доверен рецепт, чтобы вылечить всех, кого покусали бездонники… могу ли я противиться судьбе?

Но герцог упорно не желает исцеления. Он сказал, что ему интересен мой дар. Что он особенный. Но почему по этому рецепту не могут сделать эликсир другие целители? Что во мне такого особенного?

Пробегаю глазами по песне… точнее, по рецепту, который здесь зашифрован.

Но как понять, какие ингредиенты нужны? И что такое розалия — типа розы, что ли?

Ошибиться нельзя, ведь каждая деталь важна.

Пепел признаний, капля огня… Сплошные загадки.

Правда, одно понятно. Кровь целителя. Может, все дело в ней?

Кровь Греймов — особенная?

Так, мне нужно сесть и выписать все ингредиенты по порядку. Пока смотрю в листок, начинаю напевать про себя, и это дико сбивает с толку.

Ой… а это еще что за большая картонная коробка у двери? Только сейчас ее