так дальше продолжится то... а вы, леди, не суйтесь нему, когда он в таком состоянии!

Приступы?

Молча оглядываю Фабиана. Вот тебе и цена внешнего спокойствия. А до этого и признаков не было, что он так страдает.

Страдает, безусловно. Кому понравится круглосуточно сидеть в кресле?

Но ничего с этим не делает.

— Уходи, Рианна, — слышу я, когда пытаюсь собраться с мыслями.

Ну вот, я ему помогла, а он еще прогоняет меня.

— Но.... пытаюсь возразить. Герцог выставляет здоровую руку в жесте, просящем замолчать.

— Я просил ко мне не прикасаться.

— Я не начну вас исцелять, пока вы сами не захотите, я говорила! — начинаю раздражаться. — Но целители могут не только магией пользоваться. Они знают, как просто успокоить человека, как помочь...

— Я не человек. Я монстр

— Еще нет, ваша светлость, — встревает Альм. — Но если продолжите в том же духе, вы им станете!

Не понимаю, почему он отказывается от простого человеческого участия. Ведь даже Альм мог бы просто взять его за плечи и поговорить успокаивающе, если бы Фабиан не отбрыкивался и не вел себя, как дикарь.

— Что вы обычно делаете, когда это происходит? — спрашиваю у управляющего.

— Заклинание аркана, — отвечает тот и почему-то отводит глаза.

— Вы серьезно? Ошейник надеваете, как на пса, а потом…

— Это не ошейник.

— Да неважно! — в сердцах топаю ногой. — Чтобы я слышала это в последний раз. И я не леди, а герцогиня, напоминаю, если забыли.

Глаза Альма наливаются кровью.

— Почему ты, целительница, и не избавишь его от этой напасти? — Его голос дребезжит, словно вот-вот сорвется. — Какой от тебя толк, если ты только ходишь, командуешь всеми, красуешься, но до сих пор ничего не сделала?!

А вот это уже обидно. Ведь вчера я заставила Фабиана поесть. Это его не вылечит, но хотя бы продлит жизнь…

— Я не могу сделать это насильно, говорила же, — смотрю на него в упор, складывая руки на груди.

— Ну так убеди — ты же можешь!

Странно… Альм сейчас выглядит, как заинтересованное лицо. Даже больше — как отец, который переживает за жизнь и здоровье сына.

— Разрешите, я хотя бы сниму боль, — тихо говорю, глядя на Фабиана, который выглядит при всем этом разговоре безучастным, будто речь не о нем.

— Боль? — Он поднимает затуманенные глаза. Его все еще трясет, а на виске быстро бьется жилка. — От этой боли нет исцеления…

— Да бросьте, — отмахиваюсь. — И зачем столько пафоса? Боль как раз я могу убрать, если вы только…

— Вот это, — перебивает он, указывая на больную руку, снова безвольно повисшую вдоль кресла, — не болит. Я парализован. Точнее — рука и нога.

— На ноге то же самое, да? — не могу отвести взгляда от безжизненной на вид руки с черными венами-прожилками.

— С той же стороны до колена, — уточняет он, и его голос сипит, будто он простудился. — Вторая — чувствительная, я могу даже сам ложиться в постель. Пересаживаться в кресло, если нужно. Разве что с купанием, — он бросает быстрый взгляд на Альма, — мне помогают слуги. Я не нуждаюсь в твоей помощи, Рианна. Мне не нужна сиделка.

— Все это очень хорошо, — не могу успокоиться я, — но проблема остается на месте. И эти приступы… отчего они? Все из-за того укуса?

— Довольно, — прерывает он, тяжело вздохнув. — Я устал и хочу побыть один…

— Но вы и так все время один, ваша светлость, — влезает Альм.

— И мне это нравится!

— Как вы собираетесь отдыхать в кровати, полной осколков? — резонно замечает управляющий. А я потихоньку закипаю.

— Вот что, мне это надоело, — выдаю я. — Альм прав: нечего с вами церемониться. Иначе пока вы страдаете и лелеете свою болячку, мы все тут в бездонников превратимся!

С этими словами подхожу и беру его за больную руку. И не для того, чтобы положить ее ему на колени или почувствовать под пальцами что-то живое. А чтобы вылечить его и обезопасить нас всех.

Не успеваю дотронуться, как все мое тело пронзает дикой невыносимой болью. Не могу даже закричать, точнее — не успеваю. Сильной волной меня отбрасывает в сторону и швыряет о стену. Наступает темнота.

27 глава

Медленно открываю глаза и вижу потолок со знакомой лепниной и рисунками милых ангелочков, летающих в облаках.

Моя комната.

Кажется, лежу в кровати. Шарю вокруг себя и тут же стискиваю зубы. Больно. Руки болят, как будто все в ссадинах. А еще тело, будто медом накачали — такое вязкое и неповоротливое, что даже шея не движется.

Муть в глазах проходит. С трудом приподнимаю руку и вижу… бинты.

Такое ощущение, будто я — снова в лечебнице после стычки с бездонниками. Но ангелочки на потолке хитро поглядывают, мол, нет, дорогуша, ты все еще в заточении у герцога.

Герцог… Фабиан. Ему стало плохо. И стекло… много осколков. Он страдал, я притронулась к больной руке, чтобы исцелить его и… будто меня молнией шарахнуло.

А потом еще раз шарахнуло, только об стену.

Память медленно возвращает картинки вчерашнего дня. Или… сегодняшнего?

Разглядываю руку. Кто-то заботливо перевязал ее на запястье, чуть выше и возле плеча. И сами плечи обклеены какими-то… пластырями, что ли?

А… кажется, я упала прямо на стекла.

Так, болеть у нас в планы не входило. Я целительница вообще или кто? Спасибо тому, кто перевязал раны и промыл наверняка — это ускорит процесс.

Кладу руку на вторую, на то место, где бинты. Ладонь светится, а в груди бурлит энергия.

Вот так, целители — они даже в гробу целители. А мне до гроба еще далеко, так что сейчас избавлюсь от всех этих мелких неприятностей.

Методично прикладываю руку то к одному месту, то к другому — где есть бинты. Правда, с одним пришлось повозиться: глубокая рана была. А еще на плечах. И даже на лице… вот это я умудрилась!

И к шее прикладываю — если не свернула, то точно потянула в ней мышцы.

Полминуты — и она перестает быть такой деревянной.

Сбрасываю бинты, лейкопластыри… кожа чистая, как у младенца. Все-таки мой дар хоть немного, но пригождается.

Пусть это не огонь в руках, но