Тень скользнула из дверей ратуши. Девочка. Лет восьми-девяти. Грязное платьице. В руках – кукла, у которой не хватало ног и руки, лишь обрубок тряпья. Глаза девочки были огромными, пустыми, как у мертвой рыбы. Автомат Евы взвыл, ствол намертво вцепился в маленькую фигурку.

Девочка не испугалась. Она улыбнулась, обнажив мелкие зубки.

– Вы пришли посмотреть мой цирк? – ее голосок был тонким, как стеклышко. – Папа учил… до того, как стал куклой.

Крохотный палец указал на оживший с клоунским носом, прикованного к соседнему столбу. Его лицо было обезображено, но красный шарик на носу висел жутко нелепо.

– Это ты их посадила на цепь? – спросила Ева. Вопрос звучал как констатация. Ни тени удивления, лишь оценка угрозы. Живой ребенок здесь был опаснее сотни мертвецов.

– Да, – ответила девочка просто, как о погоде.

– А ты одна осталась тут?

– Я видела еще несколько людей, – девочка покачала головой, – но они сюда не приходят на площадь, боятся зомби. – Ее смешок прозвенел ледяными колокольчиками. – Глупые.

– А ты их не боишься? – в голосе Невы сквозило не любопытство, а поиск слабости.

– А что их бояться? – девочка сделала шаг вперед. Клоун-зомби заурчал громче, потянулся к ней скрюченными пальцами. – Это папа.

Еще шаг.

– Это Марта, соседка наша, заходила часто в гости к нам. – Она кивнула на женщину в платье.

– А это святой отец Майкл. – указала на зомби в рясе. Словно это было его новым саном.

Девочка вдруг выпустила куклу-обрубок. Тряпичное тело шлепнулось в пыль. Ее маленькие руки мелькнули, дернув за спрятанную в песке веревку. Раздался лязг, металл скользнул по металлу – и цепи с грохотом рухнули на землю.

Рык превратился в рев. Дрессированные звери сорвались с привязи. Не ожидавшие команды атаки, они теперь двигались с единственной целью – разорвать живую плоть. Клоун, Марта, Отец Майкл и остальные ринулись вперед, гнилые челюсти разинуты.

– Назад! – рявкнула Ева, отступая и открывая шквальный огонь. Пули свистели, кроша кости мертвецов.

Но путь к внедорожнику был отрезан. Из переулков, привлеченные выстрелами и ревом, выползали новые тени, шатающиеся и голодные.

– Церковь! – скомандовала Ева, видя ближайшее каменное убежище – массивные двери приоткрыты. Они рванули к нему, отстреливаясь.

Внутри царил мрак и смрад. Когда глаза адаптировались, стало видно: церковь – еще одна клетка. К деревянным скамьям цепями были прикованы десятки зомби. Они повернули к живым свои искаженные лица, замычали, потянулись гнилыми руками. Ловушка.

– Шум цепей – лучший зов для стаи снаружи, – процедила Ева.

Ожившие рвались к ним, цепи звенели, как похоронный колокол, призывая их сородичей извне. Сквозь дверь уже виднелись новые силуэты.

Один из прикованных мертвецов, молодой парень с вывалившейся челюстью, сумел вырваться дальше других, его цепь была длиннее. Он повалился к ногам Тома, схватившись за его ботинок. Том вскрикнул, пытаясь отшвырнуть тварь, но руки его были заняты ребенком.

Ева действовала без колебаний. Автомат висел на ремне. В ее руке мгновенно оказался нож со вкусом ананаса. Когда-то его дал ей Тони, чтобы доставать кольца консервированного ананаса. Теперь он стал не просто оружием, а знакомым, почти родным. Она всадила его по рукоять в висок ожившего. Хруст. Тварь обмякла.

– Вставай! – бросила она Тому, выдергивая окровавленный клинок. Ее лицо было каменным. – Назад! На улицу! Сейчас же! – ее голос был не криком, а ледяным кинжалом команды, рубящим панику на корню.

Они вывалились обратно на площадь, в серый свет дня. И попали из клетки в капкан.

Пока они были внутри, площадь перестала быть пустой. Как муравьи на мед, стягивались мертвецы. Из переулков, из-за развалин магазинов, сползая с крыш. Десятка три - четыре, а может, и больше. Медленные, но неумолимые. Кольцо сжималось. Путь к машине был отрезан плотной стеной гниющей плоти.

– Спрячься за меня! – скомандовала Ева, отбрасывая почти пустой автомат за спину – на перезарядку времени не было. В ее правой руке уже нож. Холодная сталь, знакомая, как собственная тень.

Первый оживший, бывшая женщина в лохмотьях, повалилась на нее с открытым ртом. Ева встретила ее ударом снизу-вверх. Клинок вошел под подбородок, вышел через темя с хрустом кости. Черная жижа брызнула. Она выдернула нож, уже разворачиваясь ко второму – подростку с вырванным боком. Нож молнией прочертил дугу, отрубив тянущую руку по локоть, а обратным движением вогнал острие в висок. Тело рухнуло.

Третий, толстяк в раздувшемся от газов комбинезоне, подходил сбоку к Тому, который, прижав к груди рыдающего Алекса, отчаянно отмахивался прикладом пистолета. Ева прыгнула, как пантера. Не колоть – рубить. Мощный удар ножом по коленной чашечке. Хруст, как сухой сук. Оживший осел с воем, но все еще тянулся. Второй удар – горизонтальный, со всего размаха – снес наполовину гнилую голову. – Без ног – не догонят! Без голов – не кусают! – ее дыхание было ровным, голос – металлическим, хотя на лице уже блестели брызги крови мертвецов.

Но их было слишком много. Кольцо сжималось. Нож взлетал и падал, черный от склизкой крови, кроша кости, вспарывая гнилое мясо. Но на каждого срубленного приходили двое новых. Рык, стон, лязг цепей из церкви смешивались в кошмарный гул. Ева чувствовала, как мышцы горят, как дыхание становится короче. Не паникуй, – приказала она себе. Думай. Ищи щель.

И в этот момент, сквозь адскую какофонию, врезался новый звук. Человеческий. Дикий, яростный вопль, больше звериный, чем человеческий.

– А-А-АРРРГХ! СУКИ! ОТОЙДИ ОТ НИХ!

Глава 23. Мёртвые играют живых

С края площади, из-под арки разрушенной пекарни, вынеслась фигура. Высокий, могучий мужчина, в рваной, пропахшей потом и кровью куртке. В его руках – пожарный топор. Лезвие, огромное и страшное, сверкнуло тусклым светом, черным от засохшего мозга и запекшейся крови. Он несся как ураган, не разбирая дороги, снося двух оживший, преграждавших путь, одним чудовищным взмахом. Черепа разлетались, как горшки.

Он врубился в кольцо мертвецов сбоку, напротив Евы. Топор гудел в воздухе, описывая широкие, смертоносные круги. Каждый удар – раздробленные кости, отлетающие конечности, падающие тела. Он работал с яростной, почти безумной эффективностью, расчищая кровавую дорожку прямо к ним.

– БЕГИТЕ! ЗА МНОЙ! К АРКЕ! – орал он, не переставая рубить, его лицо было искажено гримасой ярости и… чего-то еще. Отчаяния? Одобрения?

Ева замерла на долю секунды, нож наготове.