Одна из самок, самая мелкая и самая любопытная, взяла яблоко, откусила и не отпрыгнула обратно. Осталась грызть фрукт у решётки, глядя на Гулю большими блестящими глазами.

Гуля замерла.

— Дядь Китт, она меня не боится! — в её голосе было столько восторга, что я отложил карандаш.

— Не делай резких движений, — предупредил я.

Но Гуля уже не слышала. Ей казалось, что ещё один шаг — и между ними возникнет та самая связь, о которой она мечтала. Она медленно, очень медленно протянула руку к прутьям. Палец скользнул внутрь клетки, туда, где сидела самка.

— Хорошая девочка, — прошептала Гуля.

Возможно, она хотела, чтобы самка понюхала ее палец, только та не стала нюхать. Она молниеносно, без всякого предупреждения, вцепилась зубами в Гулин указательный палец — чуть выше ногтя, там, где кожа особенно тонкая.

Гуля вскрикнула — коротко, сдавленно, больше от неожиданности, чем от боли. Дёрнула руку назад. Самка отпустила, отпрыгнула в угол клетки и забилась туда, свернувшись клубком, будто сама испугалась того, что сделала.

Я уже был рядом, опускаясь на корточки перед Гулей.

— Дай посмотреть.

Палец был прокушен до крови. Не сильно — шерстокрылы не обладают мощными челюстями, да и зубки у них мелкие, как у котят, — но две аккуратные ранки уже наливались алым.

Гуля смотрела на свою руку расширенными глазами. Губы дрожали, но она не плакала. Стиснула зубы, закусила нижнюю губу и отвернулась от клетки.

— Я… я просто хотела… — начала она.

— Я знаю, — я достал из поясной сумки подготовленный пузырёк с обеззараживающим зельем и чистый бинт. — Не двигайся.

Я обрабатывал укус молча. Гуля сидела, не шевелясь, и смотрела куда-то в сторону. Её дыхание было частым, неровным, но она держалась.

Честно говоря, я ожидал чего-то подобного. Если в комнате есть ребёнок и большая красная кнопка, глупо надеяться, что он на неё не нажмёт. Я предупреждал — не кормить зверей пальцами, не совать руки в клетку без перчаток. Но теория без практики мертва, а уроки иногда закрепляются через боль.

Я замотал палец, закрепил бинт, проверил, не слишком ли туго.

— Готово, — сказал я. — К завтрашнему утру заживёт.

Гуля молчала. Она выглядела так, будто вот-вот разрыдается — поджатые губы, покрасневшие глаза, дрожащий подбородок. Я не стал её утешать. Не стал читать лекцию о технике безопасности. Не стал говорить «я же предупреждал». Она и так всё поняла. Сейчас любое моё слово только подтолкнуло бы её к слезам, а мне не хотелось этого. Пусть переварит обиду и злость.

— Пойдём домой, — сказал я, поднимаясь. — Завтра будет новый день, и шерстокрылы будут чуть более прирученными

Она кивнула и пошла вперёд, не оглядываясь на клетки.

Вечером я сидел в мастерской, перебирая травы для новой партии успокоительного. Работа давно уже шла на автомате — пальцы сами отмеряли нужное количество, глаза сами проверяли цвет и запах. Голова была занята другим.

Скрипнула дверь.

Гуля вошла, постояла на пороге, потом прошла к креслу у стены и плюхнулась в него с такой силой, что деревянные подлокотники жалобно скрипнули.

Палец у неё был по-прежнему перевязан, на щеках — следы высохших слёз, а в глазах — такая мрачная решимость, будто она собиралась объявить войну всему миру.

— Наверное, я дура, — сказала она без предисловий. — Думала, они меня полюбят, если я их поглажу. Поймут, что я не буду их бить.

Я отложил травы, пододвинул табурет и сел напротив неё.

— Знаешь, — начал я, — я когда-то тоже так думал о драконе. О матери Раккара.

Гуля подняла голову.

— Её звали… Хотя нет, её никак не звали, у неё не было имени. Мы просто называли её «драконица». Она была ранена, ослаблена, и мы думали, что если будем её кормить, лечить, заботиться, она станет ручной. Понимаешь? Мы таскали ей мясо, поили зельями, сидели рядом часами, надеясь, что она привыкнет. Но она так и не стала ручной. Она позволяла себя кормить, но никогда не подпускала нас ближе, чем на длину своего хвоста.

Гуля смотрела на меня, забыв про свой палец.

— Но Раккар же ручной?

— Раккар вылупился у нас на руках. Он с детства знал, что человек — это источник еды, тепла и защиты. А его мать была взрослой, дикой, сформировавшейся, и весь ее опыт говорил, что не стоит доверять людям.

И в конце концов она оказалась права — люди ее и прикончили. И от этого только печальнее.

Я помолчал, собираясь с мыслями.

— Понимаешь, Гуль, эти зверьки сейчас обижены на нас. Мы поймали их, заперли в клетках, увезли из привычного леса. Они не понимают, зачем мы это сделали. Они думают, что мы враги. Чтобы они перестали так думать, нужно, чтобы каждый день приносил им что-то хорошее — еду, покой, безопасность. Тогда обида пройдёт.

Гуля молчала, глядя на свои колени.

— А если не пройдёт? — спросила она тихо.

Тогда придётся отпустить их обратно в лес и начать сначала и с других зверей. Но вместо этого я потрепал волосы девчонки.

— Эй, что за отчаяние, стрекоза?

Она подняла на меня глаза.

— Я не отчаиваюсь. Я хочу, чтобы они остались у нас и приручились. Я… я все для этого сделаю.

— Тогда наберись терпения. И больше не суй пальцы в клетку.

Гуля криво усмехнулась, посмотрела на свой перевязанный палец и кивнула.

— Договорились.

Она ушла, оставив меня одного в мастерской. А я неожиданно для себя подумал: а что творилось в голове у тех первых животных, которых приручил человек тысячи лет назад? Не страдали ли они тем самым Стокгольмским синдромом, о котором я читал когда-то — когда жертва начинает испытывать привязанность к своему мучителю?

А ведь это в самом деле могло быть так. Первые прирученные звери могли быть вынуждены подчиняться, потому что иначе их не накормят. Вынуждены терпеть ласки и поглаживания, чтобы их не заперли обратно в тесную клетку.

Я тряхнул головой, отгоняя мрачные мысли. В конце-концов насколько важно, как оно начиналось, если сейчас мы имеем кошек, собак, коров, коз и прочих, прочих зверей? Да и с Гулей мы таким путем уже решили не ходить.

Глава 9

Прошло полторы недели с того утра, когда мы с Гулей стояли на крыльце, провожая экипаж