приключения. Вместо этого я нашел три молодые сосны, растущие почти правильным треугольником, и за десять минут смастерил нечто вроде шалаша. Срезал лапник, уложил его поверх тонких ветвей, накрыл плащом. Получилось грубо, но надежно. Снизу настелил сухой травы и папоротника, чтобы было мягко.

Гуля тем временем натаскала хвороста. Целую гору — с запасом. Я сложил костер в центре поляны, так, чтобы искры не летели на навес, и чиркнул огнивом.

Пламя вспыхнуло не сразу — хворост был сыроват, — но через пару минут костер уже весело потрескивал, разгоняя сгущающиеся сумерки.

Гуля сидела напротив, поджав колени, и смотрела на огонь завороженными глазами. В отблесках пламени ее лицо казалось старше, серьезнее.

Я рассказал пару историй из молодости Китта (все выдуманные). Девчонка смеялась, задавала вопросы, а потом мы сидели молча, слушая, как потрескивает костер, как шуршит что-то в кустах (мышь, скорее всего, или еж), как где-то далеко ухает сова. Гуля постепенно засыпала — глаза слипались, голова клонилась набок.

— Иди сюда, — я поднялся, помог ей встать и проводил к навесу. — Ложись. Укрыться можешь вот этим плащом.

— А ты?

— А я у костра посижу. Посмотрю, чтобы огонь не погас. И заодно — чтобы никто не пришел в гости без приглашения.

Гуля забралась в шалаш, свернулась калачиком, натянула плащ до подбородка. Я принес еще хвороста, подбросил в костер. Пламя взметнулось, отбрасывая пляшущие тени на стволы сосен.

— Дядь Китт, — донеслось из-под плаща сонным голосом. — А мы теперь… мы настоящие полевые исследователи?

— Настоящие, — подтвердил я. — Засыпай, стрекоза. Завтра будет трудный день.

Через минуту ее дыхание стало ровным и глубоким.

Я сидел у костра, подкидывал ветки и смотрел, как тлеющие угли пульсируют алым, как живое сердце. Гуля спала, свернувшись в комочек, и в свете огня ее лицо казалось совсем детским — без той взрослой серьезности, которая иногда проступала днем.

Ребенок — это классно. С ними можно заниматься такими вещами, которые в одиночку кажутся скучными или бессмысленными. Вместе с детьми мир становится ярче, острее, настоящее. Вот эта поляна, этот костер, эти звезды над головой — если бы я был один, я бы просто телепортировался домой, в теплую постель, и не заметил бы ничего. А теперь — запомню.

Я пошевелил угли кочергой, которую смастерил из прямой ветки, и в голову вдруг пришло другое — чужое, далекое, почти забытое.

Другая жизнь, другой мир. Я ведь тогда тоже был отцом. У меня были два сына.

Но я не проводил с ними время, потому, что я был вечно занят. Работа, бесконечная гонка за чем-то, что казалось важным. Деньги, новые проекты, договора и руководство бригадой — вся эта мишура, которая в том мире считалась смыслом существования.

Я приходил домой поздно, уставший и раздраженный. Мне хотелось одного — тишины, чтобы никто не трогал. Я падал в кресло, включал какой-то дурацкий сериал, тупо пялился в экран, убивая остатки дня и разгружая голову.

А они ждали.

«Папа, пойдем играть в футбол». «Папа, посмотри, что я нарисовал».

И я… я отмахивался. «Потом». «Завтра». «Я устал». «Иди к маме». Я не понимал тогда, что они не только просили внимания, им нужно было мое присутствие.

А я не хотел делиться своим личным временем. Я считал, что имею на него право. Я работал, я обеспечивал семью — разве этого недостаточно? Разве я должен еще и играть, и строить, и выдумывать что-то, когда моя единственная мечта — отдохнуть, побыть одному?

Я выстроил стену, и в какой-то момент дети перестали меня трогать.

Не сразу. Сначала обижались, а потом привыкли и перестали ждать. У них появились свои интересы, свои друзья. Телефоны, планшеты, компьютеры. Мир, в который меня не пускали. И я был рад — наконец-то тишина, наконец-то покой.

А потом…

Я перевел взгляд на спящую Гулю.

А потом я умер. Один и в пустой квартире.

И в том, что на день рождения я получал открытки, а не визиты, виноват только я сам. Я построил стену между нами.

И теперь, глядя на огонь, я понимал это так остро, так больно, что хотелось выть.

Если бы мне дали второй шанс… Если бы я мог вернуться туда, в прошлую жизнь, к тому четырнадцатилетнему мальчишке с моими глазами, который перестал звать меня играть, я бы сделал все иначе. Я бы затянул его в гараж. Показал бы, как устроен двигатель. Как менять масло, как проверять свечи, как слушать, чтобы понять, где неисправность. Я бы дал ему в руки гаечный ключ и сказал: «Давай, сын, вместе починим». И он бы испачкался в масле, и мы бы шутили и смеялись, и он бы запомнил этот день.

Я бы предложил построить второй этаж над гаражом. Сделать там комнату — его личное пространство, но созданное нашими общими руками. «Хочешь, будет твое гнездо? Диван, стол, плакаты на стенах? Сделаем, как захочешь». И он бы загорелся, и мы бы пилили, строгали, красили, спорили о цвете стен, и я бы слушал его — не отмахиваясь, не думая о работе.

Я бы сделал так, чтобы время, проведенное с отцом, для него было круче, чем зависание в телефоне. Не отбирая телефон (бесполезно, да и неправильно), но предлагая альтернативу.

Я бы научил его тому, что умел сам. И учился бы у него — тому, что умел он. Я бы не был идеальным отцом — идеальных не бывает. Но я был бы рядом, как живой человек, а не призрак, который мелькает в прихожей по вечерам.

Вместо этого я выбрал работу. И умер один.

Костер догорал. Угли тлели, покрываясь пеплом. Я шевельнулся, дотянулся до веток и подбросил в пламя — пусть горит. Пусть Гуле снится что-то хорошее.

Я встал, подошел к навесу, поправил сползший плащ, укрыл девочку потеплее. Она что-то пробормотала во сне, но не проснулась.

Что ж, Китт, ты не можешь вернуться в прошлую жизнь. Ты не можешь обнять тех мальчишек и попросить у них прощения. Но ты можешь не повторить ошибок здесь.

Глава 8

Сначала небо над верхушками сосен едва заметно посерело. Потом птицы, словно сговорившись, завели свою утреннюю перекличку, а затем сквозь листву пробился первый робкий луч солнца, ткнувшийся мне прямо в лицо. Это и вывело меня из сонного состояния, в котором я караулил сон племянницы и следил, чтобы ничто опасное не прокралось к