— Знаешь, как раньше дрессировали духовных зверей для цирков и ярмарок?

Она покачала головой. А я решил просветить. Как бы я ни хотел уберечь ребенка от жестокого мира, лучше сразу рассказать о плохом воспитании духовных животных.

— Их ловили, сажали в тесные клетки и морили голодом днями, а то и неделями, пока зверь не ослабевал настолько, что переставал сопротивляться. Потом начинали кормить — но только через прутья и только с рук дрессировщика. А если зверь рычал или отказывался, в ход снова шел голод. А ещё зверей били палками, плетьми, тыкали раскаленным железом за каждый неправильный шаг, за каждое проявление непокорства. Зверю предлагали не кнут и пряник, а страх, боль и голод. Его ломали настолько сильно, что когда животное потом выводили на арену, оно вынуждено было делать трюки, потому что боялось, что если не сделает, после представления его снова запрут в клетку и будут морить голодом.

Я замолчал, глядя, как Гуля переваривает услышанное.

— Но мы так делать не будем, — сказала тихо девочка. — Мы же лучше этих укротителей, да? Я хочу, чтобы звери были со мной не потому, что иначе я причиню им боль.

— Верно.

А еще духовных зверей нельзя сломать голодом или побоями. Они станут только злее, только сильнее будут ненавидеть человека, который их мучает. Рано или поздно такой зверь или сбежит, или покалечит дрессировщика, или просто умрет от тоски и злобы. Но даже не будь так, я бы не стал таким дрессировщиком.

— Поэтому мы будем делать всё наоборот, — продолжил я. — Мы постараемся, чтобы они привыкли к человеку. Чтобы мы у них ассоциировались с едой, теплом и безопасностью. Чтобы они не боялись, когда мы подходим. Не прятались, когда мы открываем клетку. Это может быть долго, может быть скучно. Но это хороший путь.

Гуля кивнула и посмотрела на клетки. Её глаза горели решимостью.

— Я буду их кормить каждый день, пока они не поймут, что я не враг.

Первые три дня энтузиазм Гули не знал границ. Она вставала с рассветом, тормошила меня. К этому моменту у нее уже была подготовлена еда. Мы переносились в питомник, где я садился на широкое кресло и брал свои тетради, а девочка насыпала в кормушки свежих фруктов и пойманных с вечера насекомых. Говорила со зверьками ласковым голосом, обещала, что всё будет хорошо, что она их не обидит.

Только вот шерстокрылы не верили.

Как только Гуля приближалась к вольеру, зверьки отходили к дальней стене. Самцы звонко свистели, распушив хвосты, самки прятались за спины самцов и тихо, зло шипели, показывая маленькие, но острые зубы. От еды они отказывались, даже когда Гуля отходила на несколько метров и садилась на бревно, стараясь не смотреть в их сторону.

— Дядь Китт, они меня все еще боятся, — сказала девчонка на третий день, и в ее голосе звучало отчаяние.

— Естественно, — ответил я, не отрываясь от своих записей. Что-то я упускал в своих расчетах — что-то настолько явное, что вот-вот и додумаешься. Но это «вот-вот», состояние, будто почти ухватил мысль за хвост, длилось уже шесть лет. — Они напуганы. Они в незнакомом месте, в клетке, и к ним подходит большой и шумный человек. Им нужно время.

— А что мне делать?

— Продолжать кормить их и подходить к ним каждый день. И не ждать быстрых результатов.

Гуля пробовала всё. Она приносила зверькам их любимые лакомства — тех самых светящихся жуков, которых мы наловили с запасом. Клала кусочки сладкой коры, которую сама же наскребла с деревьев в лесу. Сидела у клетки часами, неподвижно, сложив руки на коленях, чтобы не делать резких движений.

Шерстокрылы не сдавались. К концу третьего дня Гуля выглядела так, будто у неё отменили день рождения. Она сидела на бревне, обхватив колени руками, и смотрела на клетки пустыми глазами.

— У них есть еда?

— Есть. Я положила свежую, но они не едят при мне! Я ухожу — они едят. Я прихожу — прячутся.

— Прогресс есть, — сказал я. — Они не голодают. Значит, ты делаешь всё правильно.

— Но они меня не любят!

— И не должны пока что. Приручение — это про доверие, а не про любовь.

Она шмыгнула носом, но спорить не стала.

На четвёртый день я показал ей свой метод.

Мы пришли в питомник утром. Гуля, как обычно, насыпала корм, поговорила с клетками, получила порцию шипения и отошла к бревну, готовая сидеть в бесконечной осаде.

Я поступил иначе.

Я подошёл к вольеру с самцом — самому беспокойному, самому злому, — сел прямо на землю перед прутьями, скрестил ноги, положил руки на колени и закрыл глаза.

— Дядь Китт? — Гуля удивилась. — Ты чего?

— Медитирую, — ответил я, не открывая глаз.

— Но они же… они же на нас смотрят!

— Пусть смотрят. Им нужно привыкнуть к нашему запаху, к нашему дыханию, к тому, что мы не делаем резких движений и не пытаемся их схватить, тронуть или погладить. Лучший способ это показать — просто быть рядом и ничего не делать.

Я погрузился в медитацию, развернул осязание на полную, чтобы чувствовать каждое движение зверьков. Самец сначала метался по клетке, бился о прутья, шипел. Потом замер. Потом начал осторожно, по миллиметру, приближаться к решётке. Его дыхание было частым, испуганным, но любопытство пересиливало страх.

Через час он взял кусочек коры из кормушки — прямо на моих глазах. И съел, не отворачиваясь и не прячась.

— Дядь Китт! — прошептала Гуля. — Он ест! А можно и мне попробовать?

— Разумеется. Только не спугни.

К концу пятого дня шерстокрылы перестали шипеть при нашем приближении. К концу недели — начали есть в нашем присутствии, хоть и держась у дальней стенки.

Гуля ожила. Её энтузиазм вернулся, и она снова загорелась идеей, что вот-вот, ещё немного, и зверьки сами пойдут к ней на руки.

Я подозревал, чем это кончится, но предупреждать не стал — некоторые вещи нужно прожить самому.

Это случилось на десятый день.

Я сидел в сторонке, делая пометки в дневнике наблюдений. Гуля, как обычно, кормила самок — тех, что были поспокойнее. Самки уже привыкли к её голосу, не прятались, когда она подходила, и даже брали еду с её ладони через прутья.

— Какие вы хорошие, — приговаривала Гуля, протягивая