с колоннами. Военно-медицинская академия, в моей прошлой жизни, так и располагалась в этом здании. Я вскользь вспомнил, что один из моих одноклассников — Сергей Середа — закончил эту академию и потом оперировал наших солдат в Афганистане. Вышел вместе с последней группой войск…

Нас уже ждали. Как только кучер остановил пролетку, тут же подбежал молодой человек в белом халате.

— Здравствуйте, — он почтительно склонил голову сначала перед дедом, потом передо мной. — Сергей Сергеевич очень ждет вас, — сообщил он, приглашая пройти внутрь.

Боткин уже ждал нас в кабинете — своеобразном гибриде приемного покоя и операционной.

— Сережа, — дед раскинул руки, привлек к себе молодого ученого и, слегка обняв, расцеловал его, как родного, в обе щеки. — Рад видеть тебя, в добром здравии!

— Взаимно, крестный! — улыбнулся Сергей Боткин. — завтра на именины приеду, с подарком. И даже не вздумайте отказываться, Иван Васильевич! — воскликнул он. — Я в вашу коллекцию такой бриллиант нашел!

Я усмехнулся. О страсти Рукавишникова, насколько я наслушался за три года в Санкт-Петербурге, ходили анекдоты. Если Боткин отличался хорошим вкусом и глубоким знанием живописи, то Рукавишников скупал все, на что падал его глаз. В его коллекции в Рождествено работы таких художников, как Шишкин и Перовский, Федотов (которого он, кстати, очень поддерживал деньгами), соседствовали порой с откровенной ярмарочной мазней и лубочными картинками. Но в глаза ему никто ничего не говорил. Смеяться над миллионером было себе дороже, пожалуй, это позволял делать только его сын — Василий.

— Не томи, Сережа, что ты нашел? — потребовал раскрыть секрет подарка Рукавишников.

Боткин лукаво посмотрел на деда и, после некоторой паузы, рассказал:

— Нашел удивительную неизвестную акварель Айвазовского. Но словами всю уникальность работы не передать! Такая цветовая гамма!

— Сережа, у нас тут вот, цветовая гамма, чтоб ее! — и дед, схватив меня за запястье, поднял руку вверх.

Вердикт, который вынес дедов крестник после осмотра, был неутешителен:

— Если бы обратились сразу, я бы порекомендовал ампутацию. А теперь боюсь, что поздно, — он немного помолчал и добавил:

— Не в моих правилах рекомендовать посещение сомнительных, с позволения сказать, «чудотворцев»… но… — он покачал головой, словно все еще сомневаясь, — вам к Бадмаеву нужно. если кто и может помочь, то только он.

Глава 12

Неприятно, но вспомнить, кто такой Бадмаев, я не смог. В своей прошлой жизни я об этом человеке точно что-то читал, или что-то слышал, но вот в каком контексте?..

Когда возвращались в Рождествено, спросил о нем у деда:

— Бадмаев… Я не слышал о враче с такой фамилией, — сказал ему. — Что за специалист?

— Да какой специалист — шарлатан, по большому счету, — проворчал Рукавишников. — И как так высоко поднялся? Вот никто не знает, откуда он взялся, вроде бы из Бурятии приехал. Там с бубном вокруг костра прыгал, обряженный в шкуры. Тьфу… — он сплюнул. — И вот как, скажи мне, из кочевья и в крестники к самому Александру Третьему?

Я вспомнил! Точно, читал о нем! Человек, благодаря которому был построен первый буддийский храм в Санкт-Питербурге. Он действительно детство и отрочество провел в кочевье своего отца, где-то в Агинской степи. Но потом поступил в Иркутскую гимназию. Окончив гимназию, поступил в Санкт-Петербургский университет, который закончил с отличием. Если не ошибаюсь, Восточный факультет. А параллельно учился в Военно-Медицинской академии, записавшись туда вольнослушателем. И ведь тоже закончил академию с отличием.

— Странно, что такого образованного человека считают шарлатаном, — заметил я.

— Ничего странного, выскочек нигде не любят, — заметил Иван Васильевич. — Какой-то бурят, из какой-то степи так поднялся — кто ж будет его уважать? Либо терпят, либо нос воротят…

— Либо завидуют, — я продолжил ряд.

— И это тоже имеет место быть, — согласился дед. — Но вот то, что лечит он всю царскую семью, и лечит успешно — тут не поспоришь. Причем от всех болезней. И как у него это получается, понять не могут — те же Боткины, например. Руки наложит на больное место и боль вытягивает. Что до моего мнения, внук, так я что думаю: чтобы руками лечить, надо либо святым быть, либо с нечистым путаться. А Петрушка Бадмаев не святой, куда как не святой! Трубку изо рта не выпускает, как запалит, так вонь идет такая, что голова кругом. Уж молчу про то, что женщин шибко любит. Какая тут святость? А ведь нет — пошепчет, пошепчет что-то на своем, руками поводит — и все, человек здоров.

— Сам-то у него не лечился? — я смотрел на деда с лукавым прищуром.

— Свят, свят, свят! Бог миловал, — возмутился он сначала, но потом сказал:

— Лгать тоже грех. Ладно, чего уж скрывать, было один раз. Зуб у меня разболелся, да так, что щека раздулась как бочонок. Уж к всех зубных лекарей ко мне перевозили, сам по лучшим врачам ездил, а ничего сделать не смогли. И зуб выдрали, и челюсть прокололи, и резали — а мне все хуже. Вот тогда я завещание в первый раз и составил. Думал все, помру. Ну и зять мой, Набоков, хоть и не люблю я его, а за это благодарен. Приехал, велел собираться. А я от боли на стены готов был лезть, не соображал ничего. Так-то сначала потребовал, чтобы лекаришка сам ко мне прибыл, а он, видите ли, никуда по вызову, окромя Царского Села не ездит.

— И что дальше? — поторопил я деда, когда тот умолк.

— Что-что, да ничего. Приехали, он разжег травы какие-то, вонючие шибко, в курильнице, посадил меня рядом и забубнил, забубнил что-то. Ну, думаю, сейчас еще бубен возьмет.

— Взял? — я рассмеялся, представив эту картину.

— Нет. Колокольчик достал махонький, позвонил у щеки, потом руку открытой ладонью ближе поднес — и все. Вот я тогда понял, почему говорят: «Как рукой сняло», — дед помолчал, автоматически потрогал правую щеку, видимо, живо вспомнив, как тогда мучился. — Так-то конечно, нехристь он и есть нехристь, хоть и принял православие. А все одно — язычник. Тьфу!

И он перекрестился.

— К нему на лечение, наверное, и попасть сложно? — поинтересовался я. — Так-то ампутация — не лучший выход. Как думаешь, сможешь меня вне очереди записать к этому… — я едва не