Впрочем — он и был другом. — Как освобожусь — сразу к тебе, — пообещал ему, не подозревая что дел сегодня будет не просто много, а, буквально, за глаза.

Назад возвращался бегом и споткнулся уже на крыльце. Рефлекторно вцепился в перила, но все равно упал. Проехал по ступеням, сел и тупо уставился на руку. Мрамор перил мелкой крошкой лежал на ладони.

Что за ерунда?

Оглянулся — вокруг никого. Отлично, не надо будет объяснять, почему на перилах выдран кусок.

Ссыпал мраморную крошку на мощеную площадку, прошел пару шагов от дома и, вдруг сообразив, что произошло, присел и изо всей силы стукнул ладонью по камню. Каменная плитка пошла трещинами.

Увидел гвоздь — большой, из подковы, с квадратной шляпкой. Поднял, согнул легко, как травинку. Отбросил в сторону. Присел на ступеньку, задумался.

Чем бы ни было пятно на моей руке, но это не паразит. Симбионт? Вряд ли. Скорее скорее всего, эта колония микроорганизмов является чем-то типа актинии на раковине рака-отшельника. И уменьшилась она после контакта с гранитом. Думаю что я выступаю в роли переносчика к местам, богатым золотом, чтобы эта зараза, чем бы она не являлась, могла питаться и развиваться. Ладно, разберемся.

Но теперь, по крайней мере, понятно, как Боголюбская, вся переломанная, выбралась с рудника, как прожила три года с такими увечьями. И на Потеряевский рудник придется вернуться. Заночевать у той дороги… да что заночевать?.. Неделю буду сидеть на руднике, месяц — но выясню, что там вообще происходит.

Разжал пальцы, посмотрел на ладонь. После того, как нечаянно вырвал и размолол в крошку кусок мраморных перил, ножки у золотого «паучка» подобрались, а само пятно стало меньше.

Вернулся к себе. Едва успел сполоснуться после пробежки и одеться, как прогремело:

— Фе-оо-дор-ррр!!!

Дед не в духе, с чего бы это? Но тут же бросило в холодный пот: Анисим!

Выбежал в коридор, до комнаты Анисима добежал буквально за минуту. Дедов приказчик находился в кровати, полусидя, с подушками за спиной. Рядом экономка. Глафира кормила Анисима киселем, с ложечки, тот краснел, но послушно открывал рот, когда она подносила ложку к его лицу.

От сердца отлегло. Слава Богу, живой. Но по коридору все еще гремел бас Рукавишникова. Я вышел, прикрыл за собой дверь и направился в кабинет.

Рукавишников сидел за столом, перед ним бумага, исписанная мелким почерком. Подошел ближе. Понятно, письмо от Зверева получил. Узнаю его почерк.

— Иван Васильевич, что за шум с утра? Что вас расстроило? — спросил деда, присаживаясь с другой стороны стола.

— И когда ты мне рассказать собирался? — он потряс письмом перед моим лицом и бросил его на стол. — Покажи руку, — потребовал властно.

Показал. Из-за его рыка я не успел замотать ладонь бинтом и теперь пятнышко на моей руке блеснуло веселеньким солнечным зайчиком в сумрачном кабинете деда.

— И как эту заразу выводить теперь? Вот ведь ирония судьбы, всю жизнь золото добывал для рода, а теперь то же самое золото род изведет. — он вздохнул, запустил крючковатые пальцы в волосы, будто граблями расчесав их. — Что делать-то будем, Федя? — просил неожиданно тихо и как-то даже с извинением. — Все я. Не потащил бы тебя тогда на рудник, и все бы хорошо было.

— Дед, да не кори себя, мало ли как в жизни бывает. Разберемся, — попытался успокоить его. — И потом, я у тебя не единственный наследник, у тебя сын есть, внук в конце концов.

Упомянуть сына и внука было примерно тем же, что потрясти красной тряпкой возле морды быка. Реакция Рукавишикова была предсказуемой:

— Сын⁈ — рявкнул он. — Сын, говоришь⁈ Он с итальяшкой своим готов под венец пойти, мужеложец, содомит, он все дедовские законы похерил! Он веру нашу предал! А ты знаешь, что он в католики записался? Крестился в Италии? Знаешь⁈

— Дед, давай остынь сейчас, — сказал это очень спокойно. — Ты вчера не ужинал, и сейчас до завтрака злишься. Ну какое тут пищеварение может быть? Пошли в столовую, а все остальное — ну так по ходу дела разберем. Помирать пока никто не собирается — ни ты, ни я.

В столовой сели за накрытый стол. Дед молча развернул салфетку и постелил ее себе на колени. Он ел торопливо и молча. Разговор начал только закончив с блинами. Вытер лицо, усы и посмотрел на меня очень серьезно.

— С отчетами твоими ознакомился, — наконец, сказал он после долгой паузы. — По поводу статистики Зверев тоже написал интересно, но изучать надо. И с акционерами будущими ещё нужно говорить. Торопиться не будем, но и затягивать тоже не стоит. Работать нужно. А вот по поводу руки твоей и письма Засса Фердинанда Егоровича, что можно сказать? Как рука-то? — он нахмрился. — Не болит?

— Рука не болит, — ответил как можно спокойнее. — Микстура Фердинанда Егоровича помогает конечно.

— Так… поднимайся! Сейчас же едим к Менделееву, — он промокнул рот салфеткой, положил ее на стол. — Письмо нужно передать, и остальные бумаги. Образцы, о которых написал Зверев где?

— У меня, — ответил деду, тоже вставая из-за стола. — Упакованы так, что комар носа не подточит. Но я хотел сегодня Настю на курсы устроить.

— Это родить подождать нельзя, а курсы — они не убегут, — отмахнулся дед. — И руку твою показать, наверное, доктору Боткину. Он светило медицины.

— А кому из Боткиных? К Сергею Сергеевичу или к Евгению Сергеевичу? — уточнил я.

— К Сергею, — ответил дед. — У меня с ним дружественные отношения. На кафедре у него сложности. А я его поддерживаю в меру сил. Иди собирайся.

И он первым покинул столовую.

Я вернулся в свою комнату. Забинтовал руку, подошел к кровати и задумчиво посмотрел на железную кованую спинку. Охватил пальцами завиток, попробовал согнуть. Ничего не получилось. Как это работает? Не хотелось бы навредить кому-нибудь вот так, по неосторожности.

Взял кофр Засса, его бумаги, но прежде чем выйти к лошадям, заглянул к Насте.

Девушка сидела в кресле и так погрузилась в чтение, что даже не сразу услышала мое приветствие.

— Настена, — произнес громче и еще раз постучал по двери.

Она подняла взгляд от книги и я в который раз поразился цвету ее глаз. Глаза у Насти походили на грозовое небо. Темно-серые, а когда она сердится, то почти черные.