— Завтра у меня встреча с Витте, — дед нахмурился, пошевелил усами, будто что-то прикидывал. — Да, думаю, он порекомендует принять тебя. Так-то лучше бы с Набоковым поговорить, но я с ним уже год не разговариваю.

— Так в чем беда? Давай я сам сегодня вечером визит тетке нанесу. И с Владимиром Дмитриевичем поговорю, — предложил я.

— Съезди, — одобрил дед. — Заодно о своей подопечной похлопочешь. На курсы запишут, только скажи, что я сделаю благотворительный взнос на земское образование — и считай, Настя твоя уже там учится. И Настасью с собой возьми. Елена у меня дама экзальтированная. Любит людей из народа к себе приблизить и, так сказать, облагодетельствовать.

— Приму к сведению, — согласился я с дедом, но он не умолкал:

— Тем более, дело богоугодное, народное образование. Народ учиться хочет, образование получить. И не в столицах остаться, а в земские больницы работать потом после тех курсов идут. Им и стипендию земство платит.

В Рождествено после обеда отыскал Настю. Она так и смущалась Рукавишникова, хотя тот пытался поговорить с ней. Девушка только краснела и единственное, что удавалось ей из себя выдавить, это: «Да, барин».

День она сидела в библиотеке, оттащить ее от книг оказалось невозможно. Перед вечерней поездкой к Набоковым я поговорил с ней.

— Настя, нельзя так робеть, ты же учиться собираешься, а сама вон деду моему два слова сказать не можешь, — попенял я.

— Федя, боюсь я его, вот ноги слабыми делаются в коленках, как голос его услышу, — она моргнула, смахивая набежавшую слезу. — Вот хоть убей меня, а как слышу, так кажется, будто медведь рычит. Когда батюшка жив был, в аккурат, как ты с господином Зверевым уехал, я с Марфой в тайгу ходила. Корову искали, из стада не пришла. Ну смотрим, в малиннике ветки трясутся. Я хворостину обломила и как вжикну. Еще и прикрикнула: «А ну домой, гулена!»…

— А там медведь? — догадался я.

— Ага, — Настя кивнула. — А он так увлекся малиной, что даже на мой прутик внимания не обратил. Я тихонько, тихонько назад. Так и ушли. Только ноги ватные сделались. Так я когда дедушку твоего слышу, всегда того медведя вспоминаю.

Я рассмеялся, хотя Насте сочувствовал, представляю, что пережила бедная девочка тогда.

— Корову-то нашли? — переключил ее внимание на другую тему.

— Нашли. Ты представляешь, мы столько страху в тайге натерпелись, а она сама пришла! Возвращаемся — стоит у ворот и мычит. Мол, где вы шляетесь, меня доить пора, — она говорила, а я в какой-то момент понял, что просто слушаю ее голос.

Голос у Насти был приятным, немного низким, и если такое сравнение возможно — бархатным.

— Но к Набоковым все-таки придется сегодня съездить со мной, — я поднял руку, отметая возражения, готовые сорваться с ее губ. — Настя, ты девушка умная, способная. Учиться будешь прилежно, я в этом просто уверен. Но у тебя нет нужных документов для поступления. Одной метрики недостаточно. Документ о том, что ты школу окончила, сгорел при пожаре. Так что сейчас, чтобы тебя к экзаменом допустили, нужно ходатайство.

С визитом к Набоковым поехали в шесть вечера. Тепло, погода радует теплом, особой жары нет. Здесь, возле Санкт-Петербурга комары, конечно, есть, но не в таком количестве, как на Алтае.

Набоковы жили недалеко от Рождествено, буквально переехать по мосту реку Оредеж. Дом большой, старинный, с колоннами на парадном входе.

Елена сидела в беседке, тут же возился в траве будущий Нобелевский лауреат Набоков.

Сейчас ему три года и это избалованный, счастливый малыш, который ни в чем не знает отказа.

Представив Настю, я изложил суть просьбы. Так же передал слова деда о щедром взносе в благотворительный фонд.

— Настенька, присядьте рядом, я поговорю с вами, — и моя тетка, и улыбнувшись, пригласила ее за стол.

Я невольно залюбовался Еленой Набоковой. Вот какие бы сплетни не ходили о том, что Набоков женился на дочери Рукавишникова из-за денег, зная Елену лично, я этим слухам не верил ни на одно мгновенье.

Младшая дочь Рукавишникова обладала легким характером, была смешлива и всегда весела. По крайней мере, я никогда не видел ее в плохом настроении. Она не была красивой в классическом понимании, но настолько приятная внешность, такая харизма у этой женщины, что глаз от неё отвести невозможно. Впрочем, харизмой Бог не обидел всех потомков Рукавишникова, включая меня. Точнее — того Федора, который остался там, на той дороге, в снегу.

Но — случилось то, что случилось и мне корить себя не за что.

Поймал себя на том, что будто оправдываюсь перед настоящим Федей за то, что занял его место, и настроение окончательно испортилось.

— Мама! Мама, смотри, какая бабочка! — восторженно взвизгнул трехлетний Владимир Набоков и понесся вперед.

— Володенька! — воскликнула Елена Ивановна, порываясь встать.

— Я догоню его, — остановил ее и побежал следом за озорником.

Не думал, что в три года дети бывают такими шустрыми! Я даже не успел заметить, куда он юркнул. Посмотрел в кустах сирени, заглянул под раскидистую иву и уже хотел позвать ребенка, как услышал его смех и крик:

— ПапА! ПапА! — вот так, с французским акцентом.

— Володенька! — услышал я голос Набокова.

И тут же послышалось сюсюканье:

— Ах ты мой озорник! Ах ты мой проказник! Настоящий анфан террибль!

Узнав голос, я поморщился: Василий Рукавишников — последний человек, которого хотел бы видеть. Но придется встретиться с «дядей». Уже хотел выйти, но слова, которые произнес Набоков-старший заставили замереть на месте.

— Базиль, я просил тебе без крайней нужды не прибегать к решительным мерам. Что за история с отравлением, а потом стрельбой в доме моего тестя? — строго спросил Владимир Дмитриевич Набоков.

— Да я сам удивлен и несказанно возмущен, — это сказал Василий Рукавишников и я даже представил в живую, какие круглые глаза он сейчас сделал.

— Но кто-то же совершил это преступление? Кто-то же заплатил этому человеку, чтобы подсыпали яд в питье, а потом убрали свидетелей. И я очень надеюсь, Базиль, что это не вы. Я прав? — давил Набоков.

— Абсолютно правы, — в голосе Василия слышался смешок. — Я даже удивлен такими инсинуациями.

— И мальчишку пока не трогай, — оборвал лживое отрицание Рукавишникова Набоков. —