шесть метров, титанический ров, протянувшийся по границе Саудовской Аравии с Йеменом, вообще своего рода рекорд. Но затем - и довольно быстро - выяснилось, что это все ерунда, водная преграда не помогает, Проталины запросто образуются на другой ее стороне.

И вот, пожалуйста, работяги, которым было поручено огородить рвом Красовск, бросили ценную технику.

Попробуй теперь ее оттуда достать.

Неудивительно, что мэр возмущен.

Однако экскаватор послужил лишь запалом. Уже через пару минут оппоненты, схлестнувшись, сползают с него на совершенно иную тему. Полковник, тыча пальцем в склон Крутояра, говорит, что там - посмотрите - начали возводить общежития для переселенцев:

- Рассчитываем принять минимум три тысячи человек. Но можем и больше, тысяч пять-шесть - в крайнем случае палатки для них поставим...

А мэр, энергично жестикулируя, перебивая его, утверждает, что ни о каком переселении речи не может быть. Стоит заикнуться об эвакуации, и город в три дня опустеет.

- Представляете, какая начнется паника? Уедут не только обычные граждане, между прочим, имеющие на это полное право, но и специалисты, которые вам так нужны. Ничем их будет не удержать!..

Столкновение у них яростное, как неуправляемая ядерная реакция. Слова так и брызжут, ладони острыми взмахами режут воздух на части. Причем тлеет во всем этом некий едкий подтекст, который ни Терентий Иванович, ни полковник Беляш предпочитают наружу не выводить, он и поддерживает огонь разногласий.

В конце концов оба поворачиваются к Маревину. Звучит требовательный вопрос, смысла которого он в первую секунду не понимает.

Мэр повторяет каким-то клокочущим голосом.

Видимо, с середины:

- ... во многом, Андрей Петрович, зависит от вас... Что мы еще можем для вас сделать?

Это уже почти крик.

Маревин от неожиданности отступает на шаг.

Смысла вопроса он все равно не улавливает.

Зато скомканным и разгоряченным сознанием воспринимает нечто иное.

Нечто уже совсем запредельное.

Он вдруг начинает отчетливо чувствовать зыбкость земли, на которой стоит...

Самое странное, что сразу же привлекает внимание в жизни, зародившейся на Земле, это ее необыкновенная стойкость. Какие бы катаклизмы ни обрушивались на планету, какие бы ни проносились по ней всесокрушающие ураганы, как бы ни растрескивались, с грохотом обламываясь, материковая твердь, трепетный огонек жизни, казалось бы, уже погребенный завалами, неутомимо пробивался сквозь них и начинал светить вроде бы даже с обновленной энергией.

Характерным примером здесь может служить циановый кризис, «кислородная катастрофа», разразившаяся еще в начале протерозоя, около 2,5 миллиардов лет назад. Жизнь тогда чуть не погубила сама себя. Дело в том, что одними из первых биологических образований, появившихся на Земле, были сине-зелёные водоросли, точнее - цианобактерии (цианеи), вдыхающие углекислый газ и выдыхающие кислород. Естественных врагов у них не было и потому цианеи быстро - в геологическом смысле, конечно, - заполонили собой практически весь мировой океан, сделали атмосферу Земли кислородной и тут же начали массово гибнуть, поскольку именно кислород был для них самих ядовит. Фактически они задохнулись в собственных экскрементах. Все, пьеса жизни, на первый взгляд, завершилась, упал занавес, погасли софиты, сцена опустела, здание земного театра погрузилось во мрак. Объяла его вселенская тишина... И вдруг произошло настоящее чудо: резко активировались аэробы, то есть организмы, потребляющие кислород, возникшие в результате случайных, «слепых» мутаций и до того разрозненные, еле тлеющие в мелких «кислородных карманах». Биосфера Земли вывернулась наизнанку. Доминирующее положение в ней теперь заняли эволюционные маргиналы. Кроме того выяснилось, что аэробное дыхание энергетически более выгодно, чем анаэробное, а кислород, накопившись в ощутимых количествах, сформировал в стратосфере озоновый слой, который начал защищать все живое от опасного ультрафиолетового излучения.

Жизнь не погибла, напротив, она двинулась вверх во эволюционной шкале, разворачивая один драматургический акт за другим.

Вместе с тем кислородная катастрофа или кислородная революция, это как посмотреть, явилась, отнюдь не единственной и, судя по дальнейшим эксцессам, не самой масштабной угрозой. Даже утвердившись на всей планете, как бы прочно освоив и заполонив все ее сферы: сушу, воздух и океан, обретя необыкновенное разнообразие форм, жизнь то и дело колебалась на грани тотального исчезновения. В истории Земли, по крайней мере в той ее геологической длительности, в том эоне, который носит многозначительное название фанерозой, известны минимум пять катастрофических вымираний, каждое из которых вполне могло оказаться последним. Наибольшие потрясения вызвало Великое пермское вымирание, случившееся около 250 миллионов лет назад и порожденное падением гигантского метеорита, от которого сохранился кратер диаметром в 500 километров, скрытый ныне под ледяным щитом Антарктиды. Удар был сравним со взрывом тысяч атомных бомб. Волны землетрясений прокатились по всем континентам. Произошел резкий всплеск деятельности вулканов. В атмосферу было выброшено колоссальное количество углекислого газа, а также метана и серы, скачком выросла глобальная температура, началось закисление океанических вод. Тогда с лица Земли исчезло около 90% биологического разнообразия. Для восстановления биосферы потребовалось около тридцати миллионов лет. Правда, все было не так однозначно. Эта катастрофа имела не только негативные следствия: тотальное пермское вымирание как бы «открыло дорогу» для становления архозавров, то есть предков динозавров и птиц, а кроме того тогда же появились и первые примитивные млекопитающие, которым, в свою очередь, «открыло дорогу» последующее, тоже катастрофическое, мел-палеогеновое вымирание.

Словно и в самом деле какая-то незримая сила подпитывала энергетику жизни, оберегала ее, не позволяя совершенно угаснуть даже во времена глобальных космических катаклизмов. И не просто подпитывала и оберегала, а буквально принуждала ее к обновлению, обращая на пользу самые тяжелые ситуации, упорно, ступенька за ступенькой проталкивая ее вперед - от беспозвоночных существ к позвоночным животным, от амфибий к рептилиям, от рептилий к млекопитающим, а далее - к приматам и человеку. Причем процесс шел с нарастающим ускорением: интервалы спокойствия между большими биологическими и далее социальными трансформациями становились ощутимо короче - от сотен миллионов к десяткам миллионов лет, от них - к сотням тысяч и даже просто к тысячелетиям. От гигантских эонов - к эрам, от эр - к вполне обозримым, локальным периодам, от периодов - к эпохам, которые знаменовали собой уже чисто человеческую историю. Как будто незримая сила эта предчувствовала, что время, отпущенное ей, вовсе не безгранично и торопилась достигнуть цели, пока не исчерпала себя.

И вот тут возникает еще один странный