бесконечности времени. Обмен невербальными сообщениями завершен. Согласие достигнуто, говорить уже ничего не надо, разве что обозначить необходимые технические подробности. И Лара, принеся, как обычно, кофе с ломтиком лимонного пирога, расставляя тарелочки на столе, не глядя, на пределе слышимости шелестит:

- С той стороны... дверь рядом с парадной... Через десять минут... - И, вернувшись за стойку, кричит в проем служебного хода: - Веруня, подмени меня до пяти, есть кое-какие дела...

Через десять минут, допив кофе и кивнув, как бы прощаясь, Веруне, Маревин огибает здание и оказывается во дворе перед указанной дверью. Она приоткрыта, за ней - сумрачный коридор, уставленный вдоль стены коробками чуть ли не до потолка. Далее - еще одна дверь, свет из нее яично-желтой панелью перечеркивает темноту. Ну что же, понятно, куда идти. Кабинет у Лары довольно просторный: письменный стол с перекидным бумажным календарем, офисного вида диван, пара стульев, холодильник, слегка посапывающий мотором. Лара стоит у зарешеченного окна: силуэт гитары на фоне солнца, пробивающегося снаружи.

- Долго же ты раздумывал, - говорит она.

Маревин пожимает плечами:

- Не был уверен, прости...

- Почти две недели ждала... - Лара делает шаг вперед.

Сами собой, до страстной близости тел, смыкаются лихорадочные объятия. Летят на стол, на пол блузка, юбка, рубашка, звякают выпавшие из кармана джинсов ключи. Обнажение сущности происходит с кинематографической быстротой. Первые прикосновения - до вздрагиваний - обжигают. Чуть не падает стул, на который они натыкаются. В тишине слышно их мятущееся, порывистое дыхание. Начинает скрипеть диван, продавливаемый мерными возвратно-поступательными движениями. Лара чуть выгибается, приподнимая грудь, и запрокидывает назад лицо. Веки у нее опущены. Из горла, нет, прямо из сердца выпархивают невесомые вскрики. В каких мирах она сейчас пребывает? Где вообще пребывают женщины в моменты, когда они не помнят самих себя? Маревин, например, точно знает, что он пребывает сейчас в феврале одна тысяча девятьсот сорок шестого года, пригород Москвы, дачи, укутанные пластами снега: «На озаренный потолок / Ложились тени, / Скрещенья рук, скрещенья ног; / Судьбы скрещенья»... Пастернак приехал тогда в гости к какой-то приятельнице и, забыв адрес, бродя по ночному поселку, увидел в одном из окон колеблющийся огонек.

Некстати мелькает мысль: а где должна находиться свеча, чтобы тени от нее «скрещеньями» ложились на потолок? Даже если на пол поставить, все равно не получится. Это физически невозможно. Но ведь стихи (это он понимает в следующую секунду), стихи - это и есть утверждение невозможного.

Иначе это уже не стихи.

- Не о том ты думаешь, - внезапно говорит Лара.

Они уже лежат на диване, бессильные, словно выброшенные на берег кораблекрушением.

- А ты знаешь, о чем я думаю?

- Ну... у тебя... такая... расплывчатая... пелена в глазах...

Пелена у него, оказывается, расплывчатая. Маревин хочет спросить, не пора ли ей обратно в кафе. Ему хочется побыть одному, вслушаться в себя: не расползлась ли стена, отделяющая его от мира. Но он понимает, что это было бы крайне невежливо. И с чего бы эта стена расползлась: он сейчас не в загадочном Семимостье, не на набережной, мимо которой проплывает кораблик. Он вспоминает, как однажды Борис Поренков (старый приятель, завкафедрой, занимается антропологией современности) сказал ему, что любовь превратилась ныне во «взаимный обмен опциями наслаждений»: ты мне так, а я тебе в ответ - вот этак. Прав был Борис Васильевич. Хотя не совсем: это не любовь, это секс, именно то, что у них с Ларой и происходит..

- Ну что ты молчишь?

А вот это уже из Хемингуэя: «Если бы еще не нужно было разговаривать с ними».

Он нехотя отвечает:

- Нет слов.

- Как это нет? Я тебя разве не вдохновила?

В голосе ощутима ирония.

- Еще как вдохновила! - с той же иронией восклицает Маревин. - Только знаешь, слова... их надо беречь... Как деньги, не тратить на пустяки...

Лара, скосив глаза, смотрит на него сбоку:

- Не умеешь ты врать, а еще писатель.

- Писатель не врет, он фантазирует, - возражает Маревин. - И даже не фантазирует, а... как бы это сказать... превращает черновик в чистовик, чувства - в текст, переплавляет фрагменты быта, этот затхлый металлолом, в новую жизнь. Это и есть копенгагенская интерпретация. Слышала о такой?

- Как-то слишком уж умно... - говорит Лара. - А ты попроще не можешь? Так, чтобы даже я поняла?..

Снова ирония. К счастью, ответа Лара не ждет, рассказывает, что закончила сдуру технико-механический колледж. А что? Другого в городе нет, разве что - филиал института легкой промышленности, «тряпка», как его у нас называют. Париться потом на заводе, естественно, не захотела, также сдуру, честно тебе признаюсь, открыла кафе: взяла кредит в банке, родители помогли, и вдруг - пошло, пошло и пошло... уже почти десять лет, как она в этом крутится. Что еще? О муже она умалчивает, и, как догадывается Маревин, на то есть причины, имеется дочь, окончила колледж, сейчас она у родственников в Ижевске, знаешь, тут все-таки Проталина эта, ну и отправила: береженого бог бережет. Роман Пастернака она, разумеется, не читала, зато видела старый фильм с Омаром Шарифом, какая там фантастическая ледяная церковь, изумительная красота...

Ну и так далее, не слишком обременительно, но и особого интереса у Маревина не вызывает. Ясно, что ей надо выговориться. Тем более что рядом - известный писатель. Есть чем гордиться. «Сколько их, женщин, на руках которых умер Шопен». Опосредованный, но древний инстинкт: статус самки в обезьяньей стае зависит от статуса самца, при котором она «состоит». Маревин украдкой посматривает на часы.

Пора это заканчивать.

Только - чем?

Слов действительно нет.

Или, быть может, повторить акт любви?

Он колеблется.

И тут как спасение раздается откуда-то с пола писклявое мяуканье телефона...

На выезде из города джип слегка притормаживает, к ним присоединяется военный пикап серо-зеленого цвета, с четырьмя автоматчиками на борту. Все четверо - в шлемах, в бронежилетах, у каждого над левым плечом - штырек полевой рации. Теперь они