в них суматошным всплеском сердец. Все в жизни прекрасно, но автор, в отличие от них и от читателя, знает, что с ними дальше произойдет. Одна сопьется, пойдет по рукам, и то ли ее убьют, то ли сама вывалится из окошка загаженного чердака, другая превратится в клушу с тремя детьми, больные ноги, свиноподобный муж, который, чуть ли не ежедневно наваливаясь, сопит над ней в потной постели, бухгалтер в какой-то задрипанной фирме, где сотрудники, офисные идиоты, не разговаривают друг с другом, а злобно шипят... Такой вот финал... Но девочки ни о чем подобном не подозревают. Они раскачиваются - все выше, все выше, все сильнее, сильнее... кренятся разлохмаченные деревья, перехватывается и рвется дыхание, вспыхивает в глазах изумительная небесная синь...

Маревин энергично растирает лицо. У него никаких сомнений, это, конечно, рассказ. Экспозиция немного затянута, половину, ну треть, прилагательных он бы тоже убрал, ни к чему, размывают повествование. И заодно поправить несколько деревянных фраз, торчащих из текста буквально остриями заноз. Автор - Дарина Грай, тоже, видимо, псевдоним. Ах, да!.. Он вспоминает: на конкурс все произведения подавались под псевдонимами. Вылетело из головы.

И все же - это рассказ.

Удивительно.

«Навозну кучу разрывая, петух нашел жемчужное зерно»...

Маревин вскакивает с тахты, несколько минут бессмысленно топчется по квартире. Ему хочется немедленно найти эту Дарину, обнять, чмокнуть в щеку, поздравить, наговорить всяческих комплиментов. Пеной поднимается нетерпение. Так некогда Некрасов и Григорович, прочтя «Бедных людей», в четыре часа утра прибежали домой к Достоевскому, захлебываясь от эмоций: новый Гоголь пришел!.. Он даже хватается за телефон, чтобы позвонить Семену Сергеевичу, узнать, узнать, кто такая Дарина, но тут же, сдержав себя, нажимает кнопку отбоя. Нет, минуточку, не надо пока этой восторженной суеты. Ведь известно, еще от неистового Виссариона: Гоголи, как грибы, не растут. В конце концов, он в этой гниловатой литературной среде уже достаточно долго - сколько таких мальчиков, девочек, наивных, подающих надежды, на его глазах были погребены под осыпью торопливых похвал. Проклюнувшийся талант, чтоб не зачах, конечно, нужно подкармливать, но если тем же компостом завалить его с головой, если залить слабый росточек питательным, но слишком концентрированным раствором, корни будут обожжены, свеженькие листочки увянут. И все, сливай воду, выключай свет: был автор - осталась пластиковая, но амбициозная кукла, бессмысленно трущаяся в тусовках. К тому же мелькает мысль, что, может быть, именно этот рассказ притормозил расширение тьмы - ведь что-то же, черт побери, подействовало на Проталину.

Возможно такое?

Вполне возможно.

А как же он сам? Так и будет пребывать в бесплодных мучениях? Перебирать внутри себя шелуху, оставшуюся от слов, пытаясь обнаружить в ней живое зерно?

А оно вообще там есть?

Он неожиданно замечает, что стоит вплотную к стене, опираясь ладонями и как бы отталкивая бежевую, ровно окрашенную поверхность, осторожно стучит по ней лбом - раз, другой, третий, стена подрагивает, это не бетонное перекрытие, скорее - тонкая, как картон, древесно-стружечная плита. И такая же точно стена, если пользоваться данной метафорой, отделяет его сейчас от мира словесных грез, воплощающихся в текст на бумаге. Тоже - тонкая, подрагивающая, ненадежная. Кажется, что стоит поплотней приложить к ней ладони, развести их, бормоча при этом соответствующее заклинание, и стена, прозвенев фэнтезийной магией, разойдется, открыв тот мир, в котором он только и может существовать.

«Качели», что ли, на него так подействовали?

Или вопрос, неточный, но все же затронувший суть, который кто-то из Литературного клуба задал ему два дня назад?

Или, быть может, и это, и то.

«Гарри, что нужно, чтобы написать книгу? - Это зависит.

- Зависит от чего? - От всего».

Вот именно - от всего.

Толстой прочел у Александра Сергеевича «Гости съезжались на дачу»... и начал писать «Анну Каренину», тоже со слов «Гости после оперы съезжались к княгине Врасской».

Фраза чудом каким-то вдруг стронула текст.

Так что - от всего, от всего!..

«Аркольский кризис» у него продолжался три года. Три года, подумать только, он обламывался, как проклятый, чтобы выбраться из этого удручающего тупика. Начинал что-то писать - тут же бросал. Начинал другое, вроде бы более интересное, снова бросал, усеивая квартиру скомканными листами бумаги. Переносил текст в компьютер и через минуту стирал, пытался его распечатывать - строки выползали убогие и слепые. Что-то вроде и брезжило в непроницаемой доречевой глубине, что-то вроде стремилось проклюнуться - билось всем телом о твердую пересохшую скорлупу. Но когда он пробовал выразить это брезжащее в словах, те тут же таяли, оставляя после себя, как от снега весной, отвердевающие грязью разводы.

У Ирши в отношениях с ним уже стали появляться снисходительные интонации:

- Да не мучайся ты так, не напрягайся - просто пиши.

Сама тогда печаталась непрерывно, причем сходу, с колес, без проблем, в одном, в другом, в третьем журнале; рецензии, в основном положительные, появлялись автоматически. Выдавала в то время чуть ли не по стихотворению в день, часто даже по два, усмехалась:

- Учись, вот как надо!

А чему там было учиться? Двигалась она по пути жизнерадостной Манечки Дольской, та тоже наматывала строчки целыми километрами, вроде бы и неплохо, но если читать не по отдельности, а подряд, сразу чувствовался самоповтор: одно и то же, словопомол с незначительными вариациями.

Маревин, стиснув зубы, молчал.

И ладно бы только Ирша. Но ведь и Зимайло, пень пнем, надувался в те дни, словно индюк: издал очередной детектив, как некая банда похищала молодых россиян, разбирала на органы и продавала на Запад. Тираж дюдика был несусветный. Какая-то критикесса, дура набитая, назвала этот опус метафорой современности. Ну разумеется, литература никому не нужна - нужна жвачка, которую можно жевать без усилий. И если бы на встрече в Литклубе он поинтересовался, кто читал Андрея Зимайло, поднялось бы, вероятно, как минимум пять-шесть рук. Все же фильм в свое время прошел. А назови он Меркина или Розальчука - хлопали бы глазами. Это - молодость. Маревин помнит, как он сам в их возрасте, прибегая домой из университета, не умывшись, не переодевшись, накалывал со сковородки холодные слипшиеся макароны и целыми пластами запихивал в рот.