А ещё я нормально уснул. Сначала думал немного поработать, но тело просто магнитом тащило в спальню. В итоге меня будто выключили, как рубильник. Давно такого не было. Проснувшись утром, пришло понимание, что в этот раз обошлось без снов и видений. Наверное, организм так устал от искусственной блокировки мозга, вот он и взял ситуацию в свои руки.

Ничего, мы ещё сразимся! Именно с такой мыслью я встал с постели. Но как показали дальнейшие события, у судьбы свои мысли насчёт моей жизни.

* * *

Кабинет генерал-губернатора был просторным, но с перебором вычурной роскоши, которую я привык видеть в дворцах аристократии. Тяжёлые дубовые панели на стенах, массивный письменный стол с зелёным сукном, заваленный бумагами и папками, высокие окна с плотными шторами из тёмно-зелёного бархата, сквозь которые с трудом пробивался мутный зимний свет. В углу потрескивала печь, а два массивных подсвечника отбрасывали пляшущие тени на портреты предков в золотых рамах. Возле стены — несколько жёстких на вид стульев для посетителей и длинный стол для заседаний. Эту идею князь заимствовал у меня. Как и шкафы со стеклянными дверцами. Получилась этакая смесь роскоши и элегантности.

В воздухе пахло воском, старой бумагой и чуть уловимым табачным дымом — видно, хозяин кабинета курил перед приёмом. Волконский сидел в глубоком кожаном кресле за столом, положив пухлые руки на подлокотники, и смотрел на дверь с выражением терпеливого чиновника, привыкшего к тому, что посетители опаздывают, а дела не кончаются никогда. Хотя я прибыл вовремя и вообще-то на аудиенцию не напрашивался.

— Ваше сиятельство, благодарю, что нашли время. Присаживайтесь.

— Здравствуйте. Вызывали — я приехал.

— Чай? Кофе? Или чего покрепче? — Волконский сегодня на удивление приветлив.

— Лучше чаю, — произношу, внутренне поморщившись при упоминании алкоголя.

— Распорядись, — князь махнул слуге, стоящему у двери, и повернулся ко мне. — Вид у вас… неважный. Болели, Николай Петрович?

Ну не соболезнования же о смерти крестьянской девки он будет приносить! Хотя эти светские вежливости бесят.

Старик был вежлив и даже участлив. Спросил о здоровье, делах в имении и газете. При этом тщательно обходил тему Анны и моего новорожденного сына. Я отвечал односложно, стараясь не раздражаться. Потом князь перешёл к делу. Начал издалека — про порядок и закон, о том, что даже знатному человеку не всё позволено. И вдруг огорошил следующей фразой:

— На вас поступила жалоба, граф. Не одна. Три штуки. И все серьёзные.

Я особо не удивился, но думал, что у пострадавших хватит ума не лезть в бутылку.

— От кого жалоба?

— Первая кляуза от доктора Вишневского. Он подал прошение в мою канцелярию. Пишет, что вы его избили, затем держали в подвале, не давая возможности излечить раны. Ещё угрожали убить.

Князь взял со стола бумагу и зачитал мне целый шедевр эпистолярного жанра — как обезумевший граф без причины напал на несчастного и невиновного доктора. Мол, ему нанесли чудовищные раны, мешающие работать. Волконский сказал, что жалобу зарегистрировали и ей надо давать ход. Иначе Вишневский обратится в Сенат или к самой Екатерине. С учётом того, что он дворянин, пусть и однодворец, с этим лучше не шутить. Но это было ещё не всё.

— Вторая — священник, — продолжил князь, глядя мне в глаза. — Отец Амвросий тоже написал жалобу. Сразу в Синод. Митрополит Московский уже лично навестил меня, выразил возмущение и потребовал справедливого суда. Скажу вам честно, дело житейское, а наши попы часто не самые приятные люди. Однако избиение служителя церкви считается тяжким преступлением, которое карается по-разному в зависимости от обстоятельств. Можно отделаться штрафом или запретом на право занимать определённые должности, в первую очередь государственные. Но иногда дворян заключают в тюрьму или даже отправляют в ссылку. Вы священника особо не покалечили, но есть иные факторы.

— Это, какие же? — решаю потянуть время, дабы обдумать услышанное.

Мне прекрасно известно, о чём говорит генерал-губернатор.

— У вас слишком влиятельные враги, Николай Петрович. Но мне также известно о ваших добрых отношениях с обер-прокурором Сената Вяземским. А ещё глава Синода митрополит Гавриил враждует со своим московским собратом Самуилом. Поэтому дело с отцом Амвросием, на которого также есть жалобы, могли закрыть. Только есть ещё один момент, перечёркивающий всё остальное.

Сердце ёкнуло. Что-то лицо генерал-губернатора излишне серьёзное.

— Когда я собирался возвращаться из столицы в Москву, где, как и вы, праздновал Рождество, — начал Михаил Никитич, обходя вопрос несостоявшейся помолвки, на которую он наверняка приехал, — меня вызвали к Её Величеству как главу Московской губернии, где произошли странные события. На вас подал жалобу некий дворянин Иван Александрович Караев, признанный бастард графа Салтыкова. Знаете такого? По словам кляузника, будучи исполнительным и старательным управляющим, назначенным ещё вашим батюшкой, против него было совершено чудовищное преступление. Сначала дворянина жестоко избили, а затем посадили на цепь в холодном подвале, где он провёл почти полгода и недавно смог сбежать. Ублю… Простите, бастард сразу последовал в близлежащее имение Салтыковых, а затем достиг столицы.

Волконский сделал паузу, наверное, чтобы посмотреть на мою реакцию, но ошибся. Я сидел с невозмутимым лицом, прикидывая, как этот урод смог сбежать, кто ему помог и почему меня не известили. Придётся проводить расследование с раздачей плюшек. Вернее, карать буду, причём жестоко. Это надо же было упустить изувера! Теперь ещё и конфронтация с Салтыковыми обеспечена. Благо хоть у меня нет совместных проектов с этой семейкой. Когда заходила речь о них, на ум сразу приходила Дарья Николаевна, которая Салтычиха. Кстати, эта тварь до сих пор живёт в одном из монастырей, и, говорят, неплохо. Надо подумать и как-нибудь послать к ней гонца. Смертельного. Ха-ха!

— Что скажете, Николай Петрович? — спросил князь.

Ставлю чашку на стол и смотрю ему в глаза, не скрывая усмешки:

— Зачем вам мой ответ, Михаил Никитич? Ведь решение уже принято, и вас уполномочили его объявить.

Волконский вздохнул и откинулся на спинку кресла.

— Сложно с вами, граф. Понимаю, что у вас беда. Но это не причина избивать дворян со священниками и тем более сажать их на цепь, как собак. Будь Караев хоть трижды подлецом, он признан отцом и вписан в бархатную книгу дворянских фамилий. Неужели нельзя было поступить иначе?

— Один из жалобщиков, будучи моим управляющим, воровал, убивал крестьян и насиловал детей. Второй стал причиной смерти дорогого мне человека. Третий хотел воспользоваться моей слабостью и выманивал