class="p1">— Да! Новый храм в Вешняках — это искупление! Пожертвуете — тогда Господь простит. Грехи вам отпустит и на детей ваших милость прольёт. Мальчик ведь выжил, это тоже знак. Пусть растёт с Божьей благодатью. А коли откажете — сами понимаете, на чью душу вина ляжет. Не на мою. Я своё дело делаю, о пастве пекусь. А вы уж решайте. У вас ведь ещё детишки будут. Надо о них тоже подумать.

Хотелось воскликнуть: «Да что ты, чёрт побери, такое несёшь⁈» С серьёзной миной втирать человеку такую чушь? Хотя надо учитывать окружающую реальность и мой молодой возраст. Ведь вначале многие люди удивлялись моим взрослым и необычным суждениям. Гость просто не в курсе, считая меня обычным богатеем, ни в чём себе не отказывающим. Даже Анна как любовница вписывается в эту картину.

— А ещё пора сделать ремонт в дворцовой церкви и поставить сюда постоянного батюшку, — похоже, поп вошёл во вкус и решил сразу получить максимум от ситуации. — Так же…

Договорить он не успел. Я вскочил с места так быстро, что священник не успел отшатнуться. Первый удар пришёлся в скулу. Амвросий полетел на пол, зажимая разбитое лицо. Второй удар — в живот, когда он пытался встать на четвереньки. Третий — снова по жирному пузу, вывалившемуся словно грыжа. Мерзкое зрелище.

Хотелось просто забить насмерть это ничтожное существо. Какой циничной мразью надо быть, чтобы связывать смерть Анны с грехами и вымогать за это деньги?

Тут в комнату ворвались фон Шик и Ермолай. Словак схватил меня за руки, а дядька оттащил за плечи, зажав в медвежьих объятьях. Парочка баламутов будто караулила за дверью. Почему «будто»? Так и есть. Хотя я вроде вовремя остановился.

— Барин, полноте, — бормотал Ермолай. — Убьёте ведь грех на душу возьмёте. Потом разбирательствами замучают.

— Уберите это кусок дерьма, — произношу тихо, показывая, что уже успокоился. — Выкиньте его из усадьбы, чтобы глаза мои его не видели. Никогда!

Дядька схватил скулящего клирика за шкирку и потащил его на выход. Он тоже не любил попов, хотя постоянно демонстрировал показную религиозность.

— Гауптлинг, вам надо успокоиться. У нас доктор в подвале сидит, а вы ещё священника побили, — прежде чем выйти, произнёс фон Шик.

Он прав. Но покой мне только снится. Вернее, закрыв глаза, я сразу вижу образ Анны. Есть одно средство забытья, которое я ранее избегал. Просто не было повода, каждый день жизнь дарила новые впечатления, в основном положительные.

— Антип! — не успеваю позвать слугу, как он появляется на пороге. — Вина! Нет, настойку, бутылку. Лучше две. И меня ни для кого нет. Всех гони вон!

* * *

Сижу в кресле у окна. Смотрю на голые ветки в парке и думаю, что второй раз остался один. Первый раз, когда в прошлой жизни собственная семья выгнала меня из моего же дома. Второй — когда Анна умерла.

Разница? В первом случае меня предали. Во втором — нет. Но результат один. Пустота.

Беру бутылку с подоконника и наливаю новую стопку. Настойка моего производства. Персиковая. Вроде градусов тридцать, пьётся как вода, но тепло растекается по груди.

Знаю, что пить нельзя. Надо взять себя в руки, растить сына, заниматься делами, биться с Потёмкиным. Но сейчас плевать. Потому что Анны нет. А без неё ничего не имеет смысла.

Наливаю ещё. Пью. Вспоминаю, как сидел в нетопленой избе в той, прошлой жизни, и пил точно так же. Один. Смотрел в стену и не видел ничего. Думал о том, зачем вообще жить.

Тогда я не нашёл ответа. Сначала оказался в тюрьме, потом война и скорая смерть. А теперь похожая ситуация. Тот же круг. Та же боль.

Граф Шереметев, миллионер, владелец десятков предприятий, друг наследника престола, сидит в своём дворце и пьёт, потому что не знает, как жить дальше.

Вспоминаю лицо Анны. Её голос. Как она говорила: «Николенька, не хмурься». Вспоминается много всего. Картинки проносятся перед глазами, будто калейдоскоп. А теперь ничего нет.

Наливаю снова. В теле приятная пустота. Голова тяжелеет. Но это лучше, чем трезвая ясность. Без алкоголя сложнее терпеть боль.

Мысли переходят на сына. Ему пока три дня. Как он будет расти без матери? Тем более для высшего света мальчик — бастард. Но он жив, а Анна мертва.

Я знаю, что это не ребёнок виноват. Роды — всегда риск, тем более в этом времени. Но знание не помогает. Тяжёлое, липкое, мерзкое чувство сидит внутри и шепчет: «Если бы не он, она была бы жива».

Прогоняю эту мысль. Она неправильная. Глупая. Но мысль возвращается, как только я перестаю контролировать себя.

Помогает настойка. Алкоголь притупляет эмоции. Я пью и чувствую, как боль отходит на второй план. Не исчезает — нет, она теперь всегда со мной. Но становится тише.

Вспоминаю, как в прошлой жизни тоже пил. В избе, без света и тепла. Пил, потому что не хотел жить. Тогда я умер. Сейчас мне всё равно.

Стакан пустеет. Наливаю ещё. За окном темнеет. Поднимаю стакан.

— За тебя, Анна, — произношу в пустоту. — Ты была лучшим, что у меня было в двух жизнях.

Пью до дна и наливаю снова.

Постепенно мысли перескакивают в прошлое, а скорее будущее. Звучит как бред. Хотя моя ситуация и есть галлюцинации или фантастика. Просто бред не бывает столь реалистичным.

Человек, посмотревший на меня со стороны — пускающего слюни и ноющего на жизнь — презрительно скривит рот. Мол, совсем мужик потерял человеческий облик. Ещё из-за бабы. Угу. Все такие бывалые, умные и… бесчувственные. Что вы знаете о душевной боли? Как бы себя почувствовал сторонник критик, когда понял, что его предали самые дорогие в мире люди? Никому не желаю такого.

Моё настоящее имя — Иван Сергеевич Подскользин. Обычный человек из поволжского города. Стандартная семья, просто родители умерли как-то слишком быстро. И незаметно. Вернее, я просто не обратил на это внимания, погружённый в свои дела. Осознание пришло потом, когда было поздно.

У меня была семья, там в будущем. Я женился через два года после того, как отслужил срочку. Пришлось малость побегать по горам, но я не люблю об этом вспоминать. Главное — вернулся живой и здоровый. Встретил красивую девушку. Жена Надя, дочери: Настя и Ленка. Я любил их. Не так, как в книгах пишут со всякими телячьими нежностями, а по-мужски, молча. Работал. Так, меня научил отец. Лучшим