сложен и тернист, ещё и омытый кровью. Только убить Потёмкина — значит возбудить весь государственный карательный аппарат, и главным обвиняемым буду я.

Впрочем, моральный аспект сейчас отходит на второй план. Я нашёл путь, как больнее ударить этого проходимца. Деньги! Вернее, его вечно пустой кошелёк. Несмотря на осторожность, фаворит ворочает огромными суммами. Так почему бы не заняться экспроприацией? Грабь награбленное, как завещал нам товарищ Ленин. Главное — не торопиться. Потёмкин недавно влез на вершину и пока не хапнул настоящий куш. Вот мы и подождём. Мне грязное золото без надобности, пущу его на благие дела. Кто молодец? Правильно, граф Шереметев молодец!

Глава 6

Январь 1775 года. Москва, Российская империя

Дорога между Тверью и Москвой тянулась бесконечной серой лентой. После бурных событий перед Валдаем, надолго возбудивших моих людей, всё потихоньку успокоилось. Кстати, через день после нападения фон Бер попросил вернуться в столицу вместе с Осташковым. Курляндец умудрился завербовать человека Потёмкина и начать свою игру. Дай бог, чтобы получилось. С нетерпением буду ждать подробностей. Мы же продолжили скучную дорогу. Благо до Первопрестольной осталось совсем немного.

Вдруг на очередной почтовой станции появился гонец. Покрытый замёрзшим снегом, едва держащийся на ногах от быстрой езды, парень протянул пакет. Я сразу узнал почерк Вороблёвского. Ещё не начав читать, сердце предательски ёкнуло.

Роды прошли сложно… Анна Ивановна очень плоха… У вас сын… Доктор Вишневский боится за жизнь Анны…

Слова буквально выжгли в моём сознании дыру, сквозь которую мигом улетучились все мысли о Петербурге, императрице и Потёмкине. Осталась только одна — успеть. Но сначала я застыл, вывалившись из реальности. Настолько неожиданным и страшным оказался удар.

С трудом придя в себя, я велел закладывать свежих лошадей, не глядя на усталость. Дядька было возразил, но потом прикинул будущий маршрут, оценил погоду и согласился. Мол, если не попадём в снегопад, то сможем проскакивать по две ямские станции в день, а там уже Москва близко. Кортеж разделился. Мы выделили два возка. В первом ехал я, Ермолай, фон Шик и Федот. Во втором — Антип с охраной. Оставшиеся сани в спокойном режиме поедут следом.

А наши возки понеслись вперёд, подскакивая на ухабах. Ехали мы быстро, но без спешки. Я потихоньку успокоился, осознав, что можно разбить транспорт и потерять гораздо больше времени. На ямских станциях меняли коней, люди нормально ели и отдыхали. В любом случае нет смысла ехать ночью. Но мы всё равно удвоили скорость.

Мне же было невыносимо. Иногда удавалось забыться кратким сном. Но я тут же просыпался от непроходящей душевной боли. Сердце стучало как сумасшедшее, а ногти впивались в ладони до крови. Впервые в жизни я по-настоящему молился. Не теми словами, что произносят в церкви, а своими, шедшими из глубины души.

В голове проносились обрывки наших разговоров, её смех и взгляд, когда Анна обещала ждать. Я ведь почувствовал неладное, когда уезжал. Но отогнал тревогу, убедив себя, что всё обойдётся. Как же я был глуп! Все мои дела, встречи и интриги — что они значат теперь? Ничего! Шелуха! Никакой банк или паи в компаниях не заменят мне её, если случится непоправимое. Возок трясло, а я твердил про себя: «Только не умирай. Как мне без тебя жить? И зачем?»

За сорок вёрст до Москвы начался снегопад, и дорогу замело так, что кучера советовали переждать. Я вылез из кибитки и некоторое время осматривал окрестности. Нет, ехать в такую погоду — просто самоубийство. Поэтому было решено заночевать на станции. Кто бы знал, чего мне стоило дождаться утра.

Небольшой кортеж двинулся в путь до рассвета, благо погода смилостивилась, и снег перестал идти. Однако дорога была просто чудовищной. К полудню мы буквально прорвались до последней ямской станции перед Первопрестольной, быстро сменили коней, выпили горячего чаю и рванули вперёд. Благо ближе к городу колея уже накатана, и возки понеслись с нормальной скоростью.

Наконец, вдали показались очертания Кускова. Дым из труб, заснеженные крыши, знакомый шпиль — и тишина, зловещая, выжидающая. Это я так себя накручиваю. На самом деле люди жили обычной жизнью, дорога оказалась с достаточно оживлённым движением.

Возок подлетел к дворцу, не успел остановиться, как я спрыгнул на ходу, едва не подвернув ногу, и бросился к входу.

В прихожей меня ждали двое — Василий Вороблёвский и Демьян Чубаров, управляющий Кусково. Оба с землистыми лицами. Чубаров мял в руках шапку, не поднимая глаз. Вороблёвский шагнул ко мне и глухо произнёс:

— Ваше сиятельство, Анна Ивановна… три часа назад. Сильный жар не проходил два дня, и вот… Доктор ничего не смог.

Я смотрел на него, не понимая слов. Слышал, но смысл не доходил. Будто кто-то говорил на чужом языке. Потом смысл ударил так, что перехватило дыхание.

Не успел! Всего несколько часов!

На второй этаж я влетел как есть, в уличных сапогах, намотанном шарфе, не снимая шубы. Вороблёвский и Чубаров бежали следом не поспевая. Слуги шарахались по сторонам, никто не смел слова сказать. Перед нашими апартаментами встретились заплаканные Фёкла с Аксиньей. В малой зале у окна сидел Вишневский. Доктор вскочил с кресла, открыл рот, дабы что-то сказать, но мне сейчас не до него.

Я толкнул дверь в спальню и замер.

Анна лежала на кровати. Простыня до подбородка, руки поверх одеяла. Белая. Синие губы. Ресницы не дрожат. В комнате жуткая смесь запахов, в первую очередь пота и крови. А ещё — смерти.

Я подошёл к кровати, опустился на колени. Взял её руку. Холодная как лёд. Я прижал её к щеке. Потёрся о неё, как зверь, который ищет тепло. Её тепло! Которого больше нет.

И в этот момент наступило полнейшее опустошение. Будто из меня выпустили воздух. Вернее, выбили стержень, державший всё последние два года. Ту жилу, в которой я заново научился дышать, просыпаться, радоваться и просто жить. Плечи опустились, спина ссутулилась, а лицо застыло. Оно стало неживым, как маска. Нет, я не плакал, а сидел на коленях и смотрел на неё. Будто ожидая, что она откроет глаза и скажет: «Коля, ты вернулся?»

Жизнь не кончилась, она остановилась. Как маятник, который замер в мёртвой точке. Как река, которую сковало льдом до самого дна. Время в этой комнате перестало существовать. Снаружи был день, вечер, ночь — неважно. А я сидел на полу, держа холодную руку Анны, и не двигался. Кто-то заглянул в дверь, увидел меня и тихо закрыл.

Не знаю, сколько