Почему-то от последних слов его подопечные зябко поежились и даже попытались уверить Медея, что они ценят само желание дорого наставника устроить им праздник, поэтому не нужно СЛИШКОМ УЖ стараться. А то они и помочь могут. Или даже сделать все сами — разумеется, точно по его инструкциям.

«Ах, какие у меня чуткие и предупредительные ученички», — чуть не прослезился Медей, пока пинками и завуалированными оскорблениями выпроваживал самых ревностных и почтительных.

«Блин, мне же еще нужно выбрать самодовольного придур-, кхм, прекраснодушного, волевого ученика для будущего турнира первокурсников ко Дню Великой Матери», — подумал он, когда окинул придирчивым взглядом общую комнату.

«Ну что за невезуха… Эх, ладно, сначала вброшу эту мысль, поманю плюшками. Если клюнут, то разберемся голосованием, или, там, маленьким турниром завтра. Навроде того, что мне устроил гадкий Водонагреватель в первые дни попадания, чтоб ему приснились все проклятые поэты и их мотивы одновременно. Если же маленькие негодники откажутся от такой сомнительной чести… то тоже решим голосованием или маленьким турниром, но с обратным знаком. Короче, награда найдет своего героя. Ай да я, ай да молодец!»

— Но сначала следует подготовить праздник. Тьфу, гадская Колхида, «спрошу», «узнаю», «это очень важное событие», «ученики будут помнить», — передразнил коллегу писклявым языком.

— Сделал бы обычную планерку, принял в местные пионеры и все довольны. В первую очередь сами ученики. Но нет, здесь же у нас высокая античность, душа требует хлеба и зрелищ. А теперь старайся, Медей, выдумывай. Если лоханусь и сделаю скучную фигню, то какой-нибудь Фиальт меня потом поедом съест, будет хвастаться напропалую. Да и остальные завистники тоже молчать не будут, — Медей скривился.

Несмотря на всю свое демонстративно-пофигистическое отношение к жизни, он терпеть не мог проигрывать в важных вещах. То есть почти во всех, где мнил себя если не экспертом, то уж талантом наверняка. Болезненная гордость только усилилась после прожитой впустую жизни, требовала доказывать свою состоятельность раз за разом. Неважно, насколько он пытался остаться сторонним наблюдателем — собственные загоны, горькие сожаления и новое тело в ПРЕКРАСНОМ состоянии раз за разом били эмоциями по усталому, покрытому паутиной сознанию.

— Ничо-ничо, «я правду об тебе порасскажу такую, что хуже всякой лжи». Воспоминания останутся — мое почтение. После них только паркет перекладывать, хе-хе. Только потом чур без обид. Но сначала надо замаскировать, хм, приукрасить место проведения, чтобы маленькие, но уже не столь наивные студентики не заподозрили подвоха.

«Кведья Сьон».

Простая бечевка, брошенная под потолок на манер бельевой веревки, заиграла диодной радугой компьютерной подсветки. На скучной белой скатерти у принесенного мимами пиршественного стола расцвели фрески сцен охоты, изображения животных и Богов. Часть Медей подсмотрел в Пурпурном Пантеоне, часть в воспоминаниях отродья, часть добавил из контента своей первой жизни. Получилось, на его вкус, тяжеловесно и вычурно, однако местные оценят.

Буквы фразы: «добро пожаловать в Академию Эвелпид» стали выглядеть не вырезкой из дешевой писчей коры, а лакированным деревом. Питьевой фонтанчик стал копией фонтана Основателя из внутреннего двора, вместо воды в нем стал литься чистый свет. Бумажные колпаки, что он сварганил из той коры, обзавелись редким здесь розовым оттенком и золотыми звездочками. Один из них Медей сразу нахлобучил себе на голову. Другой — бескомпромиссно напялил Адиманту, несмотря на все плаксивые вопли нежити.

— А теперь приступим, хе-хе, к гвоздю программы.

В прошлой жизни Медей не был ни хирургом, ни швеей. Он умел лишь подшивать воротнички — следствие лени отца и практики суровой детской эксплуатации, да штопать себе футболки. Тем не менее, эти знания сейчас сослужили ему хорошую службу.

Обычно для главного блюда приносили целую тушу. Жареную курицу или поросенка целиком, как любили показывать в старых мультиках — с яблоком во рту, на подушке из всякой зелени. Медей решил, что не хочет выбирать, поэтому взял кучу куриных запчастей, в виде крыльев, печени, сердец, шеек, ног и других потрохов, после чего творчески облагородил цельную тушку молочного поросенка.

Сперва он нашил суровой нитью крылья над глазами, точно брежневские брови. Напластал сначала один ряд, затем второй так, что глаза стали казаться темными провалами. Адимант поперхнулся от его перфоманса, но современный художник продолжил творить.

Куриные ноги Медей пришпандорил сразу десять штук — расположил под брюхом так, что получилась адская многоножка, даже собственные свиные ноги лишились копытцев, зато обзавелись торчащей из них дополнительной куриной конечностью.

Куриное филе стало ангельскими крыльями на спине, на которые ушла почти дюжина кусков. Несколько окорочков болтались пышной бородой, а вместо традиционного яблока, «свинья», держала полный рот куриных сердец пополам со спаржей. Выглядело не то рвотой, не то кишащими паразитами. В глазницах багровела печень, из задницы торчал зеленый лук, а свиной пятак гениальный кулинар творчески улучшил куриными шеями до поистине монструозного хоботяры.

— Вот он, наш слоняра, — довольный Медей вытер честный трудовой пот и сделал шаг назад, чтобы полюбоваться результатом своих трудов.

Вышло такое угребище, что ему аж самому противно стало, и это он еще даже не отправил запекаться херобору™ на противень.

Спасибо Гелику, готовкой заведовали услужливые мимы. Мало того, что они не запороли даже такую кунсткамеру, так еще и постарались сделать так, чтобы основная задумка осталась без изменений и после температурной обработки. Они умудрились испечь всю композицию без чужеродных элементов, вроде нитей, но при этом никак не испортили первоначальный замысел. Честь им за это и хвала.

Основное наполнение стола, в виде традиционных кушаний, уже оказалось готово. От обычного приема пищи, блюда отличались разве что размерами да повышенным содержанием мяса. Студентам старались привить умеренность, поэтому нажраться до упора им бы не удалось при всем своем желании. Другое дело — праздник. Мимы даже поставили крынку с медом — редкое лакомство для академии… если не брать в расчет наставников. Они-то уже всему научились и всем все доказали, поэтому заслуженно предавались чревоугодию.

Когда на стол поставили задумку Медея, все присутствующие в комнате непроизвольно соблюли минуту молчания. Если сырая, исчерченная нитями свинокурица выглядела как монстр Франкенштейна, то будучи запеченной единым ансамблем… уродливое, инфернальное нечто стало выглядеть, словно плод извращения демона над свиньей и курицей одновременно, причем демона-личинки. Даже Адимант долго молчал, а затем выразил свое глубочайшее отвращение.

— Фу, ну и дрянь, мастер, — от удивления он забыл добавить почтительности.

— Да как ты смеешь меня критиковать⁈ Н-на! — обрадовался Медей отсутствию этой поистине нейросетевой вежливости и от души врезал своему фамилиару