— Мы пытались связаться с вами после того, как ваш ночной сторож сообщил, что сам никакими полномочиями не располагает.

— Да, ночью я прослушал сообщение на автоответчике. Нас не было дома.

— Это мы заметили. Мы стояли у вашего дома — в окнах горел свет.

— Автоматика. В разных комнатах в разное время зажигаются и гаснут лампы. Защита от взломщиков.

Лёйкен взял со стола ручку, повертел её между пальцами и повернулся к Максу.

— То, что вы рассказали по телефону, — чудовищно. Я ещё ничего об этом не слышал. Вы сказали, погибли отец, мать и девочка?

— Нет. Я сказал, что их зверски убили.

— И это действительно произошло на той самой улице, которую называл Зигфрид?

— Именно. Мы можем теперь с ним поговорить?

— Разумеется. — Лёйкен едва ли не подскочил со стула и указал на дверь. — Прошу.

Фиссман сидел в комнате отдыха на том же месте, что и в прошлый раз. Газетные вырезки и листки с записями снова были разложены по всему столу. Однако сейчас он занимался не ими: торопливо строчил что-то в блокноте, то и дело заметно подаваясь влево — туда, где двое пациентов вели оживлённую беседу, — и снова принимался черкать. Судя по всему, он записывал их слова.

Завидев врача и обоих следователей, он прикрыл блокнот ладонями и захихикал.

— Уже, тут, они уже тут. Быстро. Хи-хи. Но они ничего не знают.

— Господин Фиссман, вы ведь понимаете, почему мы снова здесь? — Бёмер сунул руки в карманы и испытующе взглянул на него.

— Они ничего не знают. А я вижу знаки. Я знаю. Хи-хи.

По лицу Бёмера было видно, чего ему стоит сохранять самообладание.

— Убита целая семья. На Калькумер-штрассе. Вы предсказали, что там будет совершено преступление. И теперь мы хотим знать, откуда вам это стало известно.

Словно кто-то щёлкнул выключателем — безумное выражение вмиг сошло с лица Фиссмана.

— Я уже назвал свои условия. — Голос его теперь звучал по-человечески. — Свобода. Никаких разговоров без оплаты. Моя плата — свобода.

— Господин Фиссман. — Макс старался говорить ровно. — Прежде чем мы сможем о чём-либо договариваться, нам необходимо знать одно: будут ли ещё убийства?

Фиссман посмотрел ему в глаза, словно взвешивая, что можно сказать, не ослабив своих позиций в торге.

— Много.

— Много? А сколько именно?

— Много. Пока они не прекратят.

— Кто? И что именно?

По лицу Фиссмана Макс понял: минута ясности миновала. Голос снова сделался визгливым.

— Хи-хи. Вы не знаете. А я знаю знаки. Хи-хи. Я их распознаю. Только за плату.

— Господин Фиссман, мы требуем, чтобы вы рассказали всё, что вам известно. — Максу отчаянно хотелось схватить его за шиворот и как следует встряхнуть.

Но Фиссман уже не обращал на него внимания — всё его внимание снова принадлежало разговору за соседним столом. Лёйкен тронул Макса за плечо и тихо произнёс:

— Бесполезно. Так вы ничего не добьётесь.

Макс резким движением стряхнул его руку и снова повернулся к Фиссману.

— Господин Фиссман, мы можем сделать так, что вы лишитесь здесь всех послаблений, если сию же минуту не скажете, что вам известно.

— Но вы же ничего не знаете. Хи-хи.

После ещё одной попытки профессора уговорами вытянуть из Фиссмана источник его сведений они наконец сдались и вернулись в кабинет.

— Вы, пожалуй, знаете Фиссмана лучше, чем кто бы то ни было, — сказал Бёмер, пока Лёйкен усаживался за стол. — Есть у вас хоть какие-то соображения, как его разговорить?

— Зигфрид живёт в реальности, которая лишь едва соприкасается с нашей. Вы сами только что в этом убедились. В одну минуту он способен казаться совершенно нормальным, а в следующую уже снова проваливается в собственную вселенную. Если он вбил себе в голову, что без оплаты не произнесёт ни слова, переубедить его почти невозможно.

— А медикаменты? Гипноз? — предложил Макс.

Лицо Лёйкена окаменело.

— Вы всерьёз ожидаете, что я стану давать своему пациенту препараты, меняющие сознание? Препараты, способные вызвать необратимое расстройство?

— Простите, я, видимо, чего-то не понял. — Голос Макса стал жёстче. — Мне казалось, необратимое расстройство у него уже есть. И да, чёрт возьми, я действительно рассчитываю, что вы поможете нам раскрыть зверские убийства трёх семей и — что куда важнее — предотвратить новые. А если ради этого придётся накачать препаратами человека, который сам совершил подобное злодеяние, — то да, чёрт возьми, именно этого я от вас и жду, господин профессор.

Лёйкен поднялся.

— Что ж, в этом, пожалуй, и заключается одно из коренных различий наших профессий. Вы готовы на всё ради защиты возможных жертв; я же делаю всё, чтобы помогать больным и ограждать их от обращения, уместного скорее со скотом. Как врач, я связан определёнными этическими принципами; вам, казалось бы, это должно быть известно. А теперь прошу меня извинить: сегодня суббота, и я намеревался провести её с женой. Мои возможности быть вам полезным исчерпаны. До свидания.

— Высокомерный осёл, — буркнул Бёмер, когда они вышли на улицу. — Все эти психиатры на одно лицо. Мнят себя чуть ли не богами, а у самих, как правило, не все дома.

— Поговорим с шефом, — предложил Макс. — Может, он что-то сумеет через прокуратуру. Должен же быть способ выяснить, откуда у Фиссмана эти сведения.

Начальник управления Горгес был дома, но согласился встретиться с ними в управлении в десять.

Там он терпеливо выслушал доклад и задумчиво уставился в окно.

— С этим к прокурору мне и соваться незачем. Беда в том, что Лёйкен как руководитель судебно-психиатрической клиники единолично решает, что можно применять к его пациентам, а что нет. И если он сочтёт что-либо вредным и мешающим лечению, ни один прокурор на свете тут ничего не сделает.

Бёмер покачал головой.

— Тут что-то серьёзно не так. Мы, значит, оберегаем душевнобольных убийц от какого-то там ущерба — уму непостижимо — и сознательно идём на то, что ещё кого-то из невинных зарежут. И ради чего? Ради того, чтобы некий лопающийся от самомнения врач доказал всем, что козыри у него. Иной раз я готов…

— Я полностью с вами согласен. — В голосе Горгеса сквозило то же напряжение, под которым находились все. — Но это не меняет буквы закона. И ещё одно. — Его взгляд