она этого не делает. Знание того, что ей нужна связь, нужна моя сила, дает мне надежду на то, что мы сможем что-то спасти из всего этого.

Я откидываюсь назад, продолжая крепко сжимать ее руку в своей.

Я был серьезен, когда сказал, что буду тем, кто ей нужен. Мне нужно многое исправить, и считаю, что прямо сейчас подходящее время начать.

Она все еще спит, когда самолет начинает снижение, и как бы мне ни хотелось будить ее, зная, с чем ей придется столкнуться, я знаю, что должен это сделать.

— Пейтон, — тихо зову я, глядя на ее бледное лицо и темные круги под глазами.

Я и так доставил ей много хлопот за последние несколько недель, это последнее, что ей сейчас нужно. Все, что я могу, это молиться, чтобы Либби справилась с этим.

Она должна.

Пейтон не может больше никого потерять. Просто не может. Это несправедливо. Не тогда, когда человек, из-за которого все это произошло, разгуливает так, будто ему все еще принадлежит гребаный мир.

В гневе сжимаю свободную руку в кулак.

Я не пытался поговорить с ним с тех пор, как узнал, что все, что сказала мне Пейтон в тот день пять лет назад, правда. Понятия не имею, что ему сказать. Никакие слова не могут быть достаточно убедительными, чтобы заставить его понять, как мало он для меня значит и как он мне противен.

Он гребаный отброс. Из тех, кто не заслуживает дышать одним воздухом с нами.

Я ненавижу, что все это продолжается, в то время как его статус знаменитости и общественный имидж остаются незапятнанными. Это неправильно. Абсолютно, блядь, несправедливо. Я клянусь себе, что сделаю что-то с этим, как только все это дерьмо с Пейтон уляжется.

Я поговорю с мамой, выясню, что ей известно, и мы как-нибудь найдем способ погубить его, уничтожить. Это меньшее из того, что он заслуживает.

— Пейтон, мы сейчас приземлимся, детка.

При моих словах ее глаза распахиваются, и она смотрит на меня.

На долю секунды кажется, что она рада меня видеть. От этого у меня щемит сердце, потому что я знаю, что через мгновение она вспомнит все, что я сделал, и ненависть и разочарование, которые я привык видеть в ее серебристых глазах за последние несколько недель, выплывут наружу.

— Черт, мы уже прилетели? — спрашивает она, отвлекая меня.

— Да.

Поскольку у нас с собой только ручная кладь, мы уже через несколько минут выходим из международного аэропорта Атланты и направляемся к такси.

— Больница Святого Томаса, — говорю я водителю, после того как помогаю Пейтон забраться внутрь. Она выглядит так, будто находится в двух секундах от того, чтобы сбежать.

И я ее прекрасно понимаю. Леон один раз сломал руку, когда мы были детьми, но тот опыт с его попаданием в больницу травмировал меня надолго. Могу только представить, что сейчас чувствует Пейтон, зная, что Либби в критическом состоянии.

Как только сажусь в машину, я притягиваю Пейтон к себе и крепко обнимаю, чертовски надеясь, что она почувствует хоть какое-то утешение от моих прикосновений.

Девушка ничего не говорит всю дорогу до больницы, но я чувствую, как она напрягается, чем ближе мы подъезжаем. И заметно вздрагивает, когда мы видим первый указатель.

Прижавшись губами к ее уху, я шепчу:

— Все будет хорошо.

— Но что, если нет? Что тогда?

— Ты справишься с этим. Мы справимся.

Она поворачивается в кресле и смотрит на меня. Ее грустные серебряные глаза смотрят в мои, а затем ненадолго опускаются к моим губам.

Все вокруг исчезает, и я с затаенным дыханием жду, что она сделает дальше.

Я хочу, чтобы она поцеловала меня, больше, чем чего-либо еще на свете, но знаю, что было бы неправильно даже позволить ей сделать это.

Я заставляю себя вспомнить все причины, по которым она меня ненавидит, и почему в действительности именно Леон или даже Летти должны были отправиться с ней в это путешествие. Не то чтобы я им позволил, но после всего, что случилось, я не должен получать такую привилегию.

— Ну вот, детки, приехали, — объявляет водитель, останавливая машину и разрывая тишину между нами.

Пейтон отшатывается от меня, словно обжегшись, и вылезает из машины.

— Спасибо, чувак.

Я расплачиваюсь с водителем, затем присоединяюсь к Пейтон на тротуаре и беру наши сумки.

Она снова грызет ногти.

Взяв ее руку в свою, я крепко сжимаю ее, делая шаг к внушительному зданию перед нами, но девушка не двигается.

— Я... я не могу этого сделать.

Повернувшись к ней, бросаю наши сумки на тротуар и беру ее лицо в свои ладони.

— Конечно, можешь, Пи.

— Я не могу, — хнычет она. — Даже если она выживет, я должна буду сказать ей, что мама умерла, и я... — Она судорожно втягивает воздух, в глазах стоят слезы.

— Детка, — выдыхаю я, глядя ей прямо в глаза, чтобы она, надеюсь, увидела правду в моих следующих словах. — Ты такая чертовски сильная. То, через что ты прошла, как ты справилась со всем этим, просто поразительно. — Слезы стекают по щекам, и я ловлю их большими пальцами. — Что бы ни случилось, я буду рядом с тобой, и, клянусь богом, я не позволю тебе упасть, Пи. Никогда больше.

Она кивает, ее губы дрожат, но я не уверен, насколько она в это верит. Черт, если бы наши позиции поменялись местами, я бы на ее месте не поверил ни единому слову, вылетевшему из моего рта.

— Ты должна знать, насколько все плохо. Стоять здесь и думать о худшем — никому не поможет. Все может быть не так плохо, как ты себе представляешь.

— Или может быть еще хуже.

Я нервно сглатываю, понимая, что она права. Либби, по словам Пейтон, наркоманка, так что мы можем столкнуться с чем угодно.

— Пойдем. — Я снова беру ее за руку и хватаю наши сумки.

Она молча идет рядом со мной, опустив голову. Все признаки той уверенной в себе женщины, которая противостояла мне последние несколько недель, исчезли, и я ненавижу это. Я хочу вернуть свою маленькую колючку. Ту, которая отказалась уступить, когда я дерьмово обращался с ней.

— Здравствуйте, мы ищем Либерти Бэнкс, — говорю я женщине за стойкой регистрации, когда Пейтон не делает попытки что-либо сказать.

— Хорошо, дайте мне несколько секунд.

Женщина несколько секунд постукивает по клавиатуре, а затем смотрит на нас двоих с выражением сочувствия на лице.

— О, боже, — выдыхает Пейтон, начиная плакать.

— Она в реанимации. Только для родственников.

— Я ее сестра, — сквозь слезы говорит