Император меняется, — заметил Сперанский напоследок, глядя на закат. — Вы заметили? Раньше он играл в либерала. Теперь он играет в пророка.

Я кивнул. Александр Благословенный. Спаситель Европы.

Он все чаще уединялся с монахами, говорил о Божьем промысле. Победа над Антихристом-Наполеоном утвердила его в мысли, что он — инструмент в руках Господа. И это пугало. С мистиком нельзя договориться языком цифр. Мистик слушает голоса, а не доклады министра финансов.

И была еще одна проблема. Внешняя.

Франция.

Англичане и австрийцы обобрали её до нитки. Контрибуции, потеря колоний, восстановление Бурбонов, которых народ ненавидел. Франция была не просто повержена — она была унижена. К нам подошел Николай.

— О чем беседуете? — Спросил он, здороваясь с Михаилом Михайловичем.

— О том, что мы создаем монстра, — сказал я Николаю. — Вспомните Париж. Что с ним сейчас? Они голодают. Их гордость растоптана.

— Они это заслужили, — жестко ответил Николай.

— Ни один народ не заслуживает того, чтобы его загоняли в угол. Униженная нация — это пороховая бочка. Пройдет десять, двадцать лет… и они захотят реванша. И на этот раз это будет не благородная война маневров, а война на уничтожение.

Николай задумался.

— И что ты предлагаешь? Простить им долги?

— Дать им торговать. Не душить тарифами. Пусть они работают, а не точат ножи в подвалах. Победитель должен быть великодушен, иначе он растит своего будущего убийцу.

* * *

Но меня не услышали.

Вена и Лондон делили пирог, и крошки со стола Франции не полагались.

Александр на словах был за «Священный союз» монархов, за мир и братство во Христе. Но на деле Россия стала пугалом. Слишком сильная и огромная. Слишком эффективная.

Английские газеты уже рисовали карикатуры: русский медведь, накрывший лапой Европу. Дипломаты в Вене шептались по углам. Вчерашние союзники косились на наши полки с плохо скрываемым ужасом.

— Коалиция, — сказал я себе, сидя в мастерской и глядя на эти карикатуры. — Крымская война может начаться раньше. Гораздо раньше. Только вместо Севастополя целью будет вся наша новая промышленность.

На пороге появился Потап.

Наш тульский левша примчался из Тулы сам не свой. Влетел в мастерскую, едва не запнувшись о порог, и плюхнулся на стул, вытирая пот со лба.

— Беда, Максим, — выдохнул он. — Шпионы.

— Где?

— На заводе! Поймали одного. Вроде купец, по торговому делу приехал, а сам к мастеру нашему, Игнату, подкатывал. Золото сулил.

— За что?

— За секрет нарезки. И за состав свинца для пуль. Говорит, в Англии за такой рецепт дом дают и пенсию пожизненную.

Я почувствовал, как холодок пробежал по спине. Промышленный шпионаж. Добро пожаловать в новый век, господа. Секрет полишинеля перестал быть секретом. Англичане поняли, в чем сила русских, и решили не изобретать велосипед, а украсть его.

— Что с купцом? — спросил Николай, входя в к нам. Он услышал последние слова.

— А что с ним станется? — хмыкнул Потап. — Сдали жандармам. Но он, шельма, паспорт британский показал. Консул теперь шум поднимет.

— Пусть поднимает, — Николай подошел к окну. — Это война, господа. Тихая война. Они не могут победить нас на поле боя, так пытаются украсть наши мозги.

Он повернулся ко мне.

— Макс, мне нужен список.

— Какой список?

— Технологии. Всё, что нужно, чтобы мы оставались первыми. Не на год, не на два. На десять лет. Что ты говорил? Пароходы и железные дороги? Телеграф? Что там у тебя в голове ещё припрятано?

Я сел за стол и взял чистое перо.

Технологический рывок. Звучит красиво.

Я начал писать.

1. Паровой флот. Парус уходит. Нужны колесные пароходы, а лучше — винтовые.

2. Железные дороги. Связать Петербург, Москву и Урал. Логистика — это кровь войны и торговли.

3. Химия. Новые пороха. Удобрения.

4. Сталь. Не тигельная, поштучная, а массовая.

Я писал и чувствовал, как волосы встают дыбом. Я знал названия и понимал принципы. Бессемеровский процесс. Мартен. Винт Архимеда. Телеграф Морзе.

Но я не знал деталей.

Какая температура в конвертере Бессемера? Какой состав футеровки печи? Какой шаг резьбы у гребного винта эффективнее?

Моя память была похожа на библиотеку, где от книг остались только корешки с названиями. Я мог сказать что делать, но как именно — мне придется изобретать заново, методом тыка, ошибок и взрывов.

Мои знания иссякали. «Магия попаданца» заканчивалась. Дальше начиналась грязная и рутинная работа человека, который знает цель, но не видит дороги.

— Хватит на сегодня, — Николай положил руку мне на плечо.

Мы подошли к окну. Закатное солнце заливало Петербург расплавленным золотом. Шпиль Адмиралтейства горел, как свеча. Нева несла свои воды к заливу, спокойная и величественная, равнодушная к нашим страхам и амбициям.

Город был прекрасен. И он был наш. Не сожженный, не сданный, не разоренный.

— Что будет дальше, — тихо спросил Николай, глядя на крыши домов. — Что нужно делать, чтоб сохранить Россию?

Он повернулся ко мне.

— Теперь самая сложная часть, Ваше Высочество. Теперь вам нужно выиграть мир. Сделать так, чтобы победа не стала проклятием. Чтобы народ, который спас Европу, не остался рабом в собственной стране.

Он сжал подоконник.

— И это, боюсь, будет потяжелее, чем Бородино. Там враг был в синем мундире. А здесь враг — это наша собственная лень, жадность и глупость.

Я посмотрел на него и вдруг впервые за всё время почувствовал не тревогу, а спокойствие.

Он справится. Или мы погибнем, пытаясь.

— Выиграем, Ваше Высочество, — ответил я. — У нас просто нет другого выхода. Мы — инженеры. А инженеры не верят в безвыходные ситуации. Они строят мосты.

Солнце село, и над городом начали зажигаться первые звезды. Мирные звезды над могучей и прекрасной империей, которая стояла на перепутье веков.

* * *

Император Александр вернулся из Европы другим. Я помнил его триумфатором на белом коне, въезжающим в Париж под дождём из цветов. Тот Александр был живым, светящимся, земным полубогом. Нынешний Александр напоминал монаха, по ошибке надевшего мундир с эполетами.

Я наблюдал за ним во время приёма в Зимнем. Он стоял у окна, спиной к залу, полному блестящих мундиров и обнажённых плеч. На столе перед ним лежала стопка папок с красными ленточками — доклады министров, сметы, проекты. Но он смотрел сквозь стекло, на серую невскую воду. Рядом, на маленьком ломберном столике, лежала не карта империи, а Библия,