Видал, Ваше Высочество. Раньше он вас линейкой по рукам бил за чернила, а теперь в педагоги метит.

Николай подошел, взял листок, скомкал его и швырнул в угол.

— Пусть пишет. Мне не жалко. Если это успокоит матушку и даст нам спокойно работать — пусть хоть орден себе требует за педагогику. Главное, чтобы не лез в чертежи.

Он был прав. Цинично и по-взрослому прав. Но от этого вкус во рту не становился слаще.

* * *

Зима 1812–1813 годов выдалась странной. Победа уже случилась, но война не кончилась. Русская армия стояла на границе, перегруппировываясь, зализывая раны (которых, слава богу, было немного) и готовясь к прыжку в Европу.

Аграфена Петровна приносила новости из города вместе с пирожками. И новости эти мне не нравились.

— Офицеры молодые, что по ранению вернулись, собираются у Нарышкиных, — шептала она, разливая чай. — Такие речи ведут, Максимка, страх берет. Говорят: «Мы теперь новая Россия». Говорят: «Нас Европа бояться должна, а мы сами себя боимся». И про народ говорят. Мол, мужик, который француза гнал, не может быть рабом.

Декабристы.

Они должны были появиться позже. После Парижа, после шампанского в «Вери», после сравнения европейских свобод с российским рабством. Но здесь, в моей реальности, они появились раньше.

Потому что победа была слишком легкой и слишком техничной. Она дала им чувство всемогущества. Если мы смогли разбить Наполеона умом и новой тактикой, почему мы не можем так же перестроить Россию?

Я слушал эти рассказы и понимал: таймер бомбы, заложенной под Сенатскую площадь, начал тикать быстрее.

* * *

В январе пришло письмо от Александра.

На плотной бумаге с водяными знаками, пахнущее дорогим одеколоном. Курьер вручил его Николаю лично в руки, минуя Ламздорфа и канцелярию.

Николай читал его в мастерской, при свете лучин. Я видел, как меняется его лицо. Сначала сосредоточенность, потом удивление, и наконец — гордость, от которой он, казалось, начал светиться изнутри.

— Читай, — он протянул мне лист.

'Любезный брат Николай!

Спешу сообщить тебе, что в делах наших наметился коренной перелом. Твои «игрушки», как их поначалу звали неразумные, стали весомым аргументом в споре монархов. Прусский король, видя состояние наших полков, склоняется к союзу не из страха, а из уважения к силе. Твои штуцеры стоят дороже целой дивизии, ибо они сберегли мне тысячи солдат, кои ныне готовы идти до Рейна. Продолжай свое дело. Твой труд замечен и оценен'.

Внизу была приписка, более неформальная: «Привези мне в действующую армию новых образцов. И сам приезжай. Пора тебе увидеть дело рук твоих».

Николай смотрел на меня сияющими глазами.

— Он зовет меня, Макс! В армию! Не на парад, а на дело!

— Мария Федоровна не пустит, — охладил я его пыл. — Она костьми ляжет, но любимого сына под пули не отдаст.

Лицо Николая потемнело. Он знал, что я прав. Вдовствующая Императрица имела на сыновей влияние, сравнимое с гравитацией.

— Но есть вариант, — я постучал пальцем по столу. — Император пишет про «новые образцы». Сами штуцеры делают в Туле. В армии вы, конечно, нужны, но на заводе вы нужнее.

— Тула? — он поднял брови.

— Инспекция. Военно-промышленная миссия. Звучит солидно, безопасно (это же не фронт) и государственной важности. Матушка не сможет отказать, если речь идет о «тыловом обеспечении».

* * *

Тула встретила нас дымом, гарью и грохотом.

Мы ехали с Николаем в одной карете, и я видел, как он прилип к окну, разглядывая закопченные кирпичные стены завода. Это был не Петербург с его гранитными набережными. Это было сердце Мордора, кующее кольца всевластия. Только вместо орков здесь были суровые тульские мужики в прожженных фартуках.

Потап встретил нас у ворот. Он был великолепен. Борода расчесана, кафтан новый, синий, сапоги блестят. За его спиной стояли мастера — человек пятьдесят, элита.

— Здравия желаем, Ваше Императорское Высочество! — рявкнули они так, что с крыши вспорхнули голуби.

Мы пошли по цехам.

То, что я увидел, заставило меня испытать гордость пополам с шоком.

Это был не 1813 год. Это был стимпанк.

В огромном цеху стоял гул. Десять токарных станков, приводимых в движение водяным колесом (систему ременных передач Потап, видимо, подсмотрел на моих чертежах и доработал сам), вращали ствольные заготовки. Стружка летела фонтанами.

Люди работали споро, без суеты. Каждый знал свое движение. Конвейер.

— Пятьсот душ, — орал мне на ухо Потап, перекрывая шум. — В три смены! Ночью при свечах пашем!

Но самое интересное было в отдельном кирпичном здании с узкими окнами. Гальваника.

Там пахло кислотой и какой-то сладковатой химией. В деревянных ваннах, обшитых свинцом, в мутной жиже висели гроздья деталей. От них к батареям (огромным, составленным из сотен банок) тянулись медные провода.

— Омеднение, — пояснил мастер цеха, молодой парень с умными глазами. — Замки не гниют. Два часа — и пленка как влитая.

Николай ходил между ваннами, как завороженный. Он трогал провода, смотрел на пузырьки газа, поднимающиеся от электродов.

— Это будущее, Макс, — прошептал он мне. — Настоящее будущее. Не на бумаге, а в железе.

Вечером, на ужине у губернатора, он был молчалив. Но когда мы вернулись в отведенные нам покои, он взорвался.

— Мало! — он начал мерить шагами комнату. — Восемьдесят стволов в месяц — это мало! Нам нужно двести! Триста!

— Ваше Высочество, людей не хватит. И станков.

— Найдем! Купим! Выпишем из Англии, если надо! Ты видел их глаза? Мастеров? Они готовы горы свернуть. Им только дай волю и деньги.

— С деньгами сложнее.

— Я напишу Александру. Пусть дает казенные кредиты. Это не трата, это инвестиция! А система обучения? Стрелки! У нас нет единой школы! Егеря учатся кто во что. Нам нужен полигон. Центральный. Здесь? Или под Петербургом?

Я смотрел на него и понимал: мальчик-мечтатель умер. Родился администратор, не терпящий возражений. Он увидел работающий механизм и захотел масштабировать его на всю империю.

* * *

Весна 1813 года. Европа.

Русская армия перешла границы не как освободитель-оборванец, а как асфальтовый каток. Сытая, одетая, вооруженная по последнему слову моей «альтернативной техники».

Донесение о битве при Лютцене я читал три раза.

В моей памяти Лютцен был тяжелым, вязким сражением, где Наполеон тактически переиграл союзников, но не смог их добить из-за нехватки кавалерии.

Здесь всё пошло не так.

«Егерский полк Литовского корпуса, скрытно выдвинувшись во фланг французской позиции у деревни Гросс-Гершен, открыл