В моей памяти Наполеон должен был войти в Москву 14 сентября. Должен был сидеть в Кремле, ожидая послов от Александра. Должна была быть та самая «дубина народной войны», партизаны Дениса Давыдова, голод и холодное отступление по Старой Смоленской дороге.

А по факту?

Наполеон развернулся, не дойдя до Можайска. Москва цела. Бородинское сражение, превратившееся в бойню на дистанции, выкосило цвет французского офицерства, но не сожгло дотла ни одну из армий. Бонапарт отступал организованно, но быстро, теряя людей не от мороза (октябрь выдался на удивление мягким), а от страха.

Я смотрел на эти две линии, и они расходились, как усы моста перед разводкой.

Чем дальше, тем страшнее. Мои знания обесценивались с каждым днем. Я больше не знал, где будет следующая битва. Я не знал, предаст ли Австрия, как поведет себя Пруссия. Раньше я был игроком с картой местности и чит-кодами. Теперь я стал просто инженером, которого забросило на чужой завод без техдокументации.

— Пишешь мемуары? — голос Николая вывел меня из ступора.

Он вошел тихо, без стука. За этот год он вытянулся, раздался в плечах. Детская припухлость щек ушла, уступив место жестким скулам. Мундир сидел на нем как влитой, но главное — глаза. В них поселился тот самый холодный, оценивающий блеск, который бывает у людей, привыкших решать судьбы не за столом, а одним росчерком пера.

— Свожу дебет с кредитом, Ваше Высочество, — я захлопнул тетрадь и убрал её в ящик. — Анализирую КПД наших вложений.

Николай хмыкнул, проходя к карте.

— КПД… Хорошее слово. Полезное.

Он ткнул пальцем в район Вильно.

— Вчера читал рапорт. Целая дивизия, Макс. Дивизия генерала Партуно. Сдались нашему авангарду. Знаешь почему?

— Кончились патроны?

— Нет. У них кончились офицеры. Егеря выбили всех, вплоть до капитанов. Солдаты просто сели на землю и отказались идти дальше. Они сказали, что не хотят умирать, не видя, кто в них стреляет.

Он повернулся ко мне, и в его взгляде я увидел странную тень. Не торжество, не гордость, а… растерянность.

— А что мы будем делать потом? — тихо спросил он. — Когда война кончится.

Вопрос повис в воздухе, тяжелый, как гиря.

— В каком смысле? — не понял я.

— Ну, вот мы их выгоним. Разобьем. А дальше? Нам же некого будет убивать, — он криво усмехнулся. — У нас есть машина смерти. Идеальная и уже отлаженная. Пятьсот стволов, полторы тысячи человек, которые умеют попадать в пуговицу за версту. Куда их девать в мирное время? Распустить по деревням пахать землю?

У меня похолодело внутри. Он задавал вопрос, который мучил всех реформаторов после больших войн. Что делать с людьми, которые умеют только убивать, и делают это слишком хорошо?

— Армия — это не только война, Ваше Высочество, — осторожно начал я. — Это сдерживание. Пока у нас есть эти люди и эти штуцеры, никто в Европе не посмеет даже косо посмотреть в сторону Петербурга.

Николай покачал головой.

— Ты не понимаешь. Это джинн. Мы выпустили его. И теперь ему будет тесно в бутылке.

* * *

Ноябрь принес первый снег и Потапа.

Наш тульский левша вернулся не один, а с обозом. Телеги, груженные ящиками, скрипели во дворе так, что у меня зубы сводило. Потап, раздобревший, в новом тулупе и с какой-то неожиданной важностью в движениях, ввалился в мастерскую, принеся с собой запах мороза и оружейного масла.

— Принимай, герр Максим! — прогудел он, срывая шапку. — Восемьдесят стволов новеньких. С пылу с жару. И это только за месяц!

Восемьдесят.

В моей голове щелкнул калькулятор. Если они вышли на такой темп…

— Потап, ты что там, весь завод на уши поставил? — спросил я, разглядывая первый образец из ящика.

Штуцер был великолепен. Дерево приклада подогнано идеально, замок работал мягко, с сочным щелчком. Но главное — на казенной части стояло клеймо. Не кустарная вязь мастера, а четкий, штампованный орел и номер. Серия.

— А то! — гордо подбоченился Потап. — Я им там устроил… мануфактуру. Как ты учил. Операции разделили. Один стволы сверлит, другой нарезы тянет, третий замки собирает. Никакой самодеятельности. Кузьма вон, — он кивнул на своего помощника, который с восторгом перебирал детали, — придумал приспособу для центровки. Теперь брак почти исчез.

— Гальваника? — коротко спросил я.

— Цех стоит. Отдельный сарай выделили, вытяжку сделали, чтоб народ не травился. Ванны булькают день и ночь. Медь ложится ровно, как краска.

Я слушал его и понимал: мы перешагнули черту. Это больше не экспериментальная мастерская двух энтузиастов. Это ВПК. Зачаток настоящей военной промышленности.

И это пугало. Потому что промышленность требует ресурсов, людей и… политической воли. А воля в России всегда персонифицирована.

* * *

Аракчеев прислал записку через два дня.

Я нашел её утром на верстаке, придавленную тяжелым медным бруском. Никаких конвертов, никакой сургучной печати. Просто сложенный вчетверо лист серой бумаги.

«Государь доволен. Отчеты из Тулы впечатляют. Но при дворе шепчутся. Говорят о „немецком колдуне“, который околдовал брата Императора и заставляет металл срастаться с деревом противоестественным образом. Будьте тише воды, ниже травы, фон Шталь. Успех рождает зависть быстрее, чем триумф рождает славу».

Я сжег записку в печи.

«Колдун». Ну конечно. В стране, где половина населения верит в домовых, а другая половина — в масонские заговоры, инженерная эффективность выглядит как черная магия.

Но страшнее всего было другое.

Ламздорф.

Старый генерал вдруг переменился. Если раньше он смотрел на наши занятия с брезгливостью, то теперь… Теперь он писал письма.

Я узнал об этом случайно. Убирался на столе Николая (привычка не доверять лакеям въелась в кровь) и увидел черновик письма Марии Федоровне. Почерк был не Николая.

«…смею заверить Ваше Величество, что мои скромные усилия по воспитанию в Великом Князе твердости духа и понимания воинского долга приносят плоды. Увлечение механикой, которое я, признаться, поначалу считал лишь забавой, под моим чутким руководством трансформировалось в глубокое изучение артиллерийской науки, столь необходимой будущему защитнику Отечества…»

Меня чуть не стошнило.

Старый лис почуял, куда дует ветер. Победа — она как красивая женщина, у нее всегда много кавалеров. Ламздорф понял, что наши штуцеры спасают Империю, и решил примазаться. Теперь он не тюремщик, а мудрый наставник, который разглядел талант.

— Видал? — Николай стоял в дверях, заметив, что я читаю.

Мне стало стыдно, но я не отвел глаз.

—