Баронесса Крюденер и её мистические проповеди сделали то, чего не смогли сделать сто батарей Наполеона — они оглушили царя. Он часами рассуждал о «христианском братстве народов», о священной миссии монархов и небесном Иерусалиме. Земной Иерусалим, с его грязными дорогами и казнокрадством, интересовал его всё меньше.

— Видишь Меттерниха? — шепнул мне Николай, кивнув в сторону австрийского посланника.

Канцлер Австрийской империи стоял в углу, сжимая бокал шампанского так, будто хотел его раздавить. Улыбка на его губах была приклеенной.

— Вижу, Ваше Высочество. Выглядит так, словно проглотил ежа, но этикет запрещает поморщиться.

— Ещё бы, — усмехнулся Николай. — Брат придумал «Священный Союз». Красивая идея: все монархи Европы братья во Христе. Только вот у Старшего Брата — миллион штыков и лучшая артиллерия в мире. Меттерних понимает, что в этом «братстве» Россия не равный партнёр, а гегемон. И ему от этого очень неуютно.

— Гегемония стоит дорого, — заметил я. — Надеюсь, мы выставим счёт за охрану европейского покоя.

Николай резко повернулся ко мне. В его девятнадцать лет он уже умел смотреть так, что хотелось выпрямить спину и втянуть живот.

— Мы выставим счёт, Макс. Но не золотом. Технологиями.

На следующий день я получил назначение. Никаких торжественных грамот. Просто приказ по военному ведомству: Великий Князь Николай Павлович назначался генерал-инспектором инженерных войск. А некий господин фон Шталь — техническим секретарём новообразованной «Комиссии по улучшению инженерного вооружения».

Звучало скучно. Канцелярская пыль, скрип перьев и зелёное сукно. Но для Николая слово «инженер» в титуле было не формальностью. Это была программа. Манифест.

Мы сидели в его новом кабинете в Михайловском замке. Просторная комната, на стенах которой, вместо портретов предков висели чертежи крепостей и схемы наших штуцеров.

— Секретарь — это для отвода глаз, — сказал Николай, расстилая карту промышленных округов. — Мне не нужно, чтобы ты переписывал бумажки. Мне нужно, чтобы ты был моими глазами на заводах. У нас карт-бланш, Макс. Или мы перестроим эту махину, или она заржавеет окончательно.

Я кивнул. Работа предстояла грязная, но понятная. Гораздо понятнее, чем мистические откровения государя.

Однако у нашего энтузиазма был один очень влиятельный и очень опасный ограничитель.

Глава 11

Граф Аракчеев пригласил меня «на чай».

В его доме возле дворцовой площади царил порядок, от которого сводило зубы. Каждая вещь знала своё место и боялась его покинуть. Дорожки в саду были выметены до последней песчинки, деревья подстрижены под линейку.

Алексей Андреевич встретил меня в кабинете, где на столе не было ни одной лишней бумажки. Чашка чая стояла ровно посередине блюдца.

— Садитесь, фон Шталь, — сказал он тихим голосом. — Слышал о вашем назначении. Поздравляю. Дело полезное.

Он отхлебнул чай, не издав ни звука.

— Государь нынче… утомлён, — продолжил он, глядя на меня своими водянистыми, ничего не выражающими глазами. — Мирские заботы тяготят его душу. Ему нужен покой для молитвы. А нам с вами нужно беречь империю.

Я молчал. С Аракчеевым лучше молчать и слушать.

— Я строю новую армию. Военные поселения. Солдаты-землепашцы. Это будет опора трона, — он произнёс это с фанатичным блеском, на секунду прорвавшимся сквозь ледяную маску. — Самоокупаемость. Дисциплина и порядок.

Он подался вперёд.

— Занимайтесь своими железками, фон Шталь. Учите Великого Князя крутить гайки. Но не лезьте в устройство армии. Не сбивайте Николая Павловича с пути истинного. Мои поселения — это воля Государя. А воля Государя священна. Вы меня поняли?

— Предельно, ваше сиятельство. Механика — мой единственный интерес.

— Вот и славно. Пейте чай, он остывает.

Чай был безвкусным, словно дистиллированная вода.

* * *

Вскоре Николай потащил меня в инспекционную поездку под Новгород. Посмотреть на «чудо Аракчеева» своими глазами.

То, что мы увидели, превзошло мои самые мрачные ожидания. Это был не порядок. Это была некрофилия, возведённая в ранг государственной политики.

Деревни стояли вытянутые в струнку. Дома — одинаковые. Ни соринки, ни кустика, выбивающегося из ряда. И тишина. Мёртвая, ватная тишина, какую не встретишь в живой русской деревне.

Мы ехали по главной улице. Крестьяне в мундирах пахали землю. Не вразнобой, как привыкли веками, а строем. Под барабан. Унтер-офицер стоял на меже и считал такты. Раз-два, навались. Раз-два, поворот.

Женщины в одинаковых сарафанах шли к колодцу шеренгой. Даже дети не бегали и не играли в лапту. Они маршировали. Маленькие, стриженые наголо рекруты с деревянными палками вместо ружей.

— Господи, — прошептал Николай, не отрываясь от окна кареты. Лицо его побелело. — Это же…

— Эффективность, Ваше Высочество, — горько сказал я. — То, о чём мечтал граф. Человек-функция.

Николай откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза.

— Это хуже Ламздорфа, — глухо произнёс он. — Ламздорф ломал и бил линейкой по рукам одного. А этот… Этот ломает души тысячам. Он хочет превратить живых людей в заводных кукол.

— Он считает, что так дешевле и надёжнее.

— Надёжнее? — Николай открыл глаза, и в них плескалось отвращение. — Человек, которого заставили дышать по команде, однажды просто перестанет дышать. Или вцепится тебе в горло, когда ты отвернёшься. Это не армия, Макс. Это…

— Тюрьма строгого режима под открытым небом.

Николай приподнял бровь и удивленно посмотрел на меня, так ничего и не добавив.

Мы возвращались в Петербург молча. Николай, как будто бы, повзрослел за эту поездку ещё на пять лет. Он увидел изнанку «порядка», и она ему не понравилась.

В столице же кипела жизнь иного рода. Экономика, как ни странно, процветала. Золото, выплаченное Парижем в качестве контрибуций, текло в Россию полными реками. Но главное — наши заводы. Они не стояли.

Пруссия, напуганная призраком возвращения Бонапарта, заказала партию штуцеров. Австрия, скрипя зубами, тоже прислала запрос на «русские нарезные стволы». Впервые в истории Империя не закупала оружие за границей, а продавала его.

Я сидел над отчётами из Тулы, пытаясь свести дебет с кредитом. Цифры радовали и пугали одновременно. Спрос превышал возможности.

Николай вошёл в мастерскую, швырнул перчатки на стол.

— Был у Канкрина. Министр финансов доволен. Говорит, экспорт оружия даёт казне больше, чем пенька и сало. Но этого мало.

— Чего мало?

— Штуцеров. Пруссаки просят ещё пять тысяч стволов к осени. А Потап пишет, что мы упёрлись в потолок.

Я достал из папки записку, над которой корпел последние ночи. «О промышленном потенциале Империи».

— Мы упёрлись не в потолок,