Наряду с лозунгом о соединении «социализма с демократией» в общество был вброшен лозунг «обручения социализма со свободой»[217], который был понят и раскрыт уже откровенно классово, по-буржуазному, как право открыто заниматься предпринимательством. Лозунг сделать человека хозяином на производстве, в стране, повторявшийся неустанно с момента избрания Горбачева генсеком, был, в конечном счете, расшифрован вполне в классовом смысле: хозяин — тот, кто собственник, «работает на себя». А задача преодоления отчуждения людей от средств производства привела к идее сделать всех просто мелкими частными собственниками, включая работников «народных предприятий», имеющих право на свою долю прибыли.

«Включать в число владельцев, хозяев, собственников все более широкие слои трудящихся», — призывал Горбачев на Пленуме ЦК 25 июля 1991 г. при обсуждении проекта новой программы партии[218]. И этот пленум можно рассматривать как логический финал в эволюции представлений партии о своей классовой основе. К концу своего существования и составом, и идейно, и организационно она выродилась в заурядную, раздираемую внутренними противоречиями, мелкобуржуазную партию, партию «золотой середины» между трудящимися классами и нарождающимся классом буржуазии, призывающую сочетать «позитивный потенциал» частной собственности, рынка с «преимуществами» плановой экономики, т. е. фактически паразитируя на ней.

С социально-классовой точки зрения в бесконечных метаниях партии от одной политики к другой, от одного проекта реформ к другому лежала, с одной стороны, неприязнь мелкого собственника к существовавшему строю, а с другой стороны, его паническая боязнь наступающего капитализма с его неизбежной монополией крупной частной собственности.

К этому времени радикализировалась антикоммунистическая оппозиция, которая уже открыто стала выражать интересы частных предпринимателей. «Программу действий — 90», ставящую цель «явочным порядком» передать собственность на средства производства «непосредственным производителям», устранить с политической сцены КПСС и всесоюзные структуры государственной власти, принял Российский демократический форум[219]. В начале 1990 г. в журнале «Огонек» за подписью одного из идеологов еще первоначального (1987 г.) проекта радикальной экономической реформы, а в то время мэра Москвы Г. Попова будет опубликована программа трех «Д»: денационализации, десоветизации и дефедерализации. Программа фактически становилась манифестом, призывающим антисоветские и антикоммунистические силы начать объединяться уже на классовой основе. «Главное в перестройке в экономическом плане, — писал Г. Попов, — это дележ государственной собственности между новыми владельцами. В проблеме этого дележа суть перестройки, ее корень»[220]. Ему вторила академик Т. И. Заславская: «Главное социальное отношение советского общества на протяжении десятилетий заключалось в экономической эксплуатации и политическом подавлении трудящихся партийно-государственной номенклатурой. Возникшее в начале 1930-х годов и резко углубившееся к 1980-м социальное противостояние этих классов носило и носит антагонистический характер. Что касается прослойки, то часть ее представителей поддерживает тот класс, из которого вышла, другая же часть верно служит классу, от которого зависит.

…В этих условиях единственно разумной политикой является последовательный демонтаж тоталитарной государственно-монополистической системы в целях ее замены более эффективной системой „социального капитализма“, сочетающего частную собственность с демократической формой политического правления и надежными социальными гарантиями для трудящихся»[221].

В таких условиях уже бессмысленно было ограничиваться прежним общим утверждением: «перестройке нет разумной альтернативы». Весь вопрос теперь был в том, какую перестройку (из альтернативных проектов) необходимо считать на каждом ее этапе разумной, с позиций каких социальных групп и классов, какой партии (блока партий). Проводя реформы, которые возрождали в СССР многоукладность, буржуазию, а значит, классовые противоречия, Горбачев и та часть партии, которая до конца шла за ним, думали, что ТАКИЕ реформы позволят «покончить с самим принципом классовой диктатуры, окончательно закрыть семидесятилетний раскол нашего общества. Вырвать корни глубокого гражданского конфликта, создать конституционные механизмы, при которых отношения между социальными слоями и людьми выясняются не с помощью мордобоя и кровопролития, а через политику». При этом политика ими понималась не как борьба за власть, т. е. отношения господства и подчинения, а как искусство достижения компромиссов. Горбачев и мысли не допускал, что в результате таких реформ, «упрощенно говоря, на смену господства „красных“ придет господство „белых“»[222].

Выступая летом 1991 г. в Белоруссии, Горбачев продолжал верить, что «смысл перестройки — идти через глубокие революционные реформы, а не через конфронтацию, не через новый вариант гражданской войны. Хватит нам противостояния белых и красных, черных и синих. Мы — одна страна, одно общество и должны в рамках политического плюрализма, сопоставляя программы перед лицом народа, находить ответы, которые отвечали бы коренным интересам страны, двигали ее вперед»[223].

Социальная практика жестоко посмеялась над Горбачевым и партией. Партия оказалась совершенно не способной вести политическую борьбу, рассчитывая призывами и лозунгами снять все обостряющийся вопрос «кто кого». Горбачев и его окружение до конца верили, что «позиции отдельных лидеров демократических организаций, отличающихся крайней агрессивностью, нетерпимостью и непримиримостью» не отражают настроения масс, продолжали твердить о необходимости «новой, всецело устраивающей общество идеологии», об «общности, единой и неповторимой судьбе» народа, отрицали идеи о неизбежности конфронтации, отказывались мыслить «по принципу противопоставления»[224].

Конечно, сами по себе «отдельные агрессивные» деятели вряд ли смогли бы покончить с властью правящей партии, если бы она сама этого не пожелала сознательно или в силу безграмотности своих вождей и идеологов, не замечавших объективных процессов социально-классового расслоения, идущих внутри советского общества и в партии, вызревания внутри общественной системы и выступления из тени более могущественной силы, чем все самые трескучие оппозиционные партии, неформальные группы и лидеры вместе взятые. Это была безличная, но организованная сила частного капитала.

Чем больше общество втягивалось в дискуссию о переходе к рынку, тем более актуализировался вопрос о социальной базе партии. «Очевидно, что переход к рынку резко усилит дифференциацию населения по самым различным критериям. В такой ситуации КПСС нельзя будет рассчитывать на поддержку всех слоев общества. Надо точно определиться в вопросе о социальной базе, какого избирателя и чем сможет привлечь партия», — отмечалось в записке АОН при ЦК КПСС[225].

Провозглашая, с одной стороны, курс на рынок, отвечающий, в первую очередь, интересам предпринимательского класса, который предстояло еще сформировать, партия не отказывалась от защиты интересов «всех трудящихся». Такая политика называлась центристской. В записке отделов ЦК КПСС и АОН ЦК КПСС об итогах Всесоюзной научно-практической конференции «Деятельность КПСС в условиях политического плюрализма», состоявшейся в начале 1991 г., центристская политика определялась как «способ согласования действий на основе базовых общенародных интересов, как тактика разумных компромиссов». При этом «платформой коалиции центристских сил объявлялся „переход к социально-ориентированной рыночной экономике“»[226]. Но откуда следовало, что эта экономика соответствует «базовым общенародным интересам», не объяснялось.

Каким образом примирить противостоящие силы как тех, что выступали с антирыночных позиций, так и тех, кто выступал за решительную